Всё это Бошар говорил, несомненно, для меня. То, что он в мое отсутствие не раз сказал это же самое Фиакру, было понятно по плотно сжатым челюстям Решающего и его обманчиво спокойному взгляду.
— Я еще ни разу не забыл ни об одной из своих обязанностей, — небрежно отвечает Фиакр. — Не думаю, что ваша воспитанница станет первым исключением из моих правил.
— Почему же не думаете, Ваше Превосходительство? — удивленно переспрашивает довольный Хранитель, которому перебранка с Решающим нравится всё больше и больше. — Ваше положение в Империи должно подсказывать вам необходимость постоянной умственной активности.
— Вы назвали меня дураком, господин Хранитель? — ласково спрашивает Фиакр.
— Разве? — в притворном ужасе потешается над гостем Бошар. — Как вы могли так подумать?! Ах, простите, я опять про «подумать»!
— Достаточно! — резко заканчивает разговор Решающий и галантно предлагает мне руку. — Прошу вас, госпожа Лунет!
«Ваш мир, правда, магический?» — хочется спросить мне, но я, конечно, не спрашиваю. К карете, похожей на тюремный тарантас из черно-белых фильмов, Фиакр ведет меня молча. Свой вопрос я проглатываю, когда оказываюсь внутри кареты. Это комфортабельная комната, предназначенная для комфортного пребывания в ней самых чувствительных и взыскательных особ. Нежно-голубая обивка стен и потолка, мягкие широкие сиденья, покрытые серебряными шкурами неизвестного мне животного, потрясающий ковер с высоким ворсом терракотового цвета, в котором мои ноги в золотых туфельках тонут по щиколотку.
— Вам удобно? — участливо спрашивает Решающий. — Дорога далекая. Переживаю, что вам, может быть, не нравится моя карета?
— Переживаете? — иронизирую я. — Разве Решающему можно за что-то переживать, кроме судьбы Империи? Я вас представляю истинным… («чекистом» — такое слово приходит на ум) верноподданным с холодной головой, горячими сердцем и чистыми руками.
— Если бы не ваша красота и это великолепное платье, так хитро подчеркивающее вашу не менее великолепную фигуру, то я бы узнал в вас господина Бернарда! — искренне, по-мальчишески смеется Фиакр.
— Верховного Жреца? — удивляюсь я. — И почему же?
— Он, как мой близкий друг и наставник, постоянно напутствует меня холодным-горячим-чистым, — в полумраке кареты сверкают его белые зубы, открытые в широкой улыбке. — Правда, горячими должны быть мои устремления и убеждения, холодными — отношения с миром, чистыми — матримониальные мысли.
— Получается? — усмехаюсь я.
— Есть в вас что-то, тревожащее меня, — вместо ответа на мой вопрос говорит Фиакр, наклонившись в мою сторону с противоположной скамьи. Близко-близко. — То мне кажется, что я вас знаю. То мнится, что только вы мне подходите.
— А если подхожу? — кокетничаю я, так и не выбрав стиль общения с этим взрослым и опасным мужчиной.
— С этой вуалеткой я не могу понять, встречались мы уже или нет, — с досадой продолжает говорить Фиакр. — Сам Император зачаровывал все вуалетки для Обещанных. Мне недоступны ни ваши мысли, ни ваши замыслы.
— Мыслю, но не замышляю, — шучу я. — Не бойтесь, вы со мной в полной безопасности!
— Не бойтесь? Я? — веселится Решающий. — Кто научил вас быть такой дерзкой? Опекун? Хранитель?
И Фиакр, ненадолго задумавшись, сам себе отвечает:
— Бошар! Конечно! Поразил вас в самое сердце животрепещущим рассказом о моем… поступке, и вы возненавидели меня!
— А вот и нет! — по-детски реагирую я, выбрав образ легкомысленной, кокетливой простушки с острым язычком, не умеющей и не желающей держать его за зубами. — Мне не за что вас ненавидеть.
— Но вы должны быть в восторге от меня! — неожиданно возмущается Решающий. — Разве вас не так воспитывали?
— Именно так! — фыркаю я, прикрыв улыбку ладонью в кружевной перчатке телесного цвета с золотой вышивкой. — И я частично испытываю тот восторг, о котором вы говорите.
— Частично?! — пораженно восклицает Фиакр. — Что значит частично? У вас смелая и даже дерзкая речь!
— Мой опекун давал мне много свободы, — тут же нахожусь я.
Вот не зря Полинка считала меня человеком с подвешенным языком! И папа мне всегда говорил, что я пострадаю когда-нибудь из-за этого. И мама огорченно вздыхала. И брат хихикал и дразнился. Воспоминания о родных, потерянных, возможно, навсегда, нахлынули на меня волной, горячей, почти неконтролируемой. И я разозлилась.
— Мой опекун… Он был человеком умным, добрым и всепрощающим! — пафосно говорю я, совершенно не зная этого человека, но глубоко и больно страдая от того, что лишена своего мира и своей семьи по прихоти, не знаю кого…
— Я в этом и не сомневаюсь, — примирительно отвечает Решающий, откидываясь назад. — Я удивлен, что ваш трагически погибший опекун выбрал такой стиль воспитания, не характерный для нашего уклада, и еще более удивлен, что первый Хранитель Империи вам потакает. На него это совершенно не похоже!
— Разве? — иду я ва-банк. — А мне кажется, что господин Андрэ Бошар — единственный, кто оценивает сложившуюся вокруг вас ситуацию трезво и объективно!
— Вокруг меня сложилась какая-то ситуация? — пораженно спрашивает Фиакр. — Вы с Бошаром посмели обсуждать меня?!