Матрена, тем временем, выложила все, что знала об отношениях Герасима и Ольки прачки. Танечка все громче возбужденно вздыхала, Гриша залил всю дверь похотливой слюной, которая лилась из пасти Ниагарским водопадом.
– Ну а у вас с Яшкой ничего не было? – спросила Танечка, наслушавшись пикантных подробностей.
– Нет, барыня.
– И что, даже не целовались?
– Целовались один раз.
– Правда? И как?
– Не очень.
– Почему?
– От него туалетом пахло. Он ведь как раз перед этим уборную вашего папеньки языком вылизывал. Мне не понравилось.
– Тит, дабы не попасть впросак, сразу распределим обязанности, – прошептал Гриша. – Ты вылизываешь сортиры, я целуюсь с девчонками.
– Господи, как вы живете! – с чувством произнесла Танечка. – Вместо цветов огрызки от яблок, вместо одеколона… даже стыдно сказать что. Это ужасно. Никакой романтики. Правду говорят, что высокие чувства чужды крепостным.
Тут Танечка, судя по звуку, зевнула, и сказала:
– Что-то в сон клонит. Раздень меня, Матрена.
Гриша стремительно оттолкнул Тита в сторону и жадно припал глазом к замочной скважине. Кровать Танечки стояла как раз напротив двери, так что обзор открывался превосходный. Сквозь замочную скважину Гриша увидел женскую попу потрясающей красоты, стройные длинные ножки, и едва не снес головой дверь. Как же ему хотелось оказаться внутри!
– Блин! – страстно выдохнул он. – Вот это жопа! Тит, иди-ка, глянь, что ты променял на святых старцев.
Гриша уступил Титу место у замочной скважины, и зловонный мужик припал оком к щели. Первые секунд десять ничего не происходило – Тит стоял, согнувшись, не шевелясь и не меняясь в лице, затем вдруг громко задышал, стремительно запустил руку в штаны и самым непотребным образом попрал все заветы святых старцев.
– Тит, на все руки блуд, немедленно прекрати! – возмущенно зашептал Гриша, пытаясь силой оттащить холопа от двери. Но это оказалось непросто – Тит будто прирос глазом к замочной скважине.
– Тит, пойдем в нашу резиденцию, там закончишь, по памяти! Здесь нельзя. Не дай бог услышат. Ведь кастрируют же. Ладно, тебя, тебя не жалко, но и меня ведь тоже могут.
Но напрасно Гриша пытался увести Тита. Громко сопя и сотрясаясь всем телом, бывший праведник довел дело до логического конца. В самый кульминационный момент Тит уже готовился издать громкий счастливый стон, но Гриша зажал ему рот и, понижая градус кайфа, пробил мужику по печени. Обломать кайф не удалось, но хотя бы обошлось без звукового сопровождения.
Отпихнув дебильно улыбающегося Тита от двери, Гриша припал к замочной скважине, но было поздно – Танечка уже легла и спрятала свое прекрасное тело под одеялом. Мимо ее ложа прошла Матрена в ночной рубашке до колен, затем свет в комнате погас. Повернув к Титу перекошенное яростью лицо, Гриша проворчал:
– На Танечку этого больше чтоб не делал, понял? На крепостных девок делай. А на Танечку нельзя!
Тит, расплывшийся в счастливой улыбке, сполз по стене на пол и прошептал, закатив глаза:
– Важно!
Впрочем, счастье Тита продлилось недолго. Уже на обратном пути его стало одолевать раскаяние, а к тому моменту, когда они добрались до отведенной им коморки, Тит готов был прямо сейчас идти к святому старцу Маврикию и исповедаться в греховном деянии. Едва войдя в каморку, Тит бросился на колени перед маленькой иконой, что стояла в уголке на полочке, и, суетливо крестясь, залился горючими слезами. В его бессвязном бормотании Гриша расслышал что-то о дьявольских соблазнах, о великом раскаянии, а так же неизбежные обещания на тему: больше так не буду. Гриша слушал фанатика с ухмылкой на лице, а когда Тит сделал паузу, дабы отбить три десятка поклонов с ударом лбом о грунт, мечтательно произнес:
– А согласись, жопа у нашей барыни просто волшебная.
– Чур! Чур меня! – забормотал Тит, пугливо косясь на Гришу. – Избавь господь от соблазнов дьявольских.
– Ты кончай уже Танечку дьяволом называть. Что она тебе плохого сделала?
– Женщина – сосуд греха! – отчеканил Тит, заливая грудь слезами раскаяния. – Так святые старцы молвят.
– Святые старцы фишку не рубят. Ты вспомни эту жопу! Вспомни, Тит!
Тит, похоже, вспомнил, потому что штаны его опять вызывающе оттопырились спереди. Как ни старался он думать о боге, святых старцах и воздержании от земных соблазнов, но волшебный образ чудесной девичьей попки крепко врезался в его голову. Так крепко, что стоило Грише напомнить о нем, как мужское начало Тита опять пришло в боевое положение.
Гриша, заметив это, радостно засмеялся, а вот Тит впал в отчаяние. Схватив полено, которое валялось в углу, Тит размахнулся, и изо всех сил ударил себя по гениталиям.
– Уймись! – закричал он, катаясь по полу и скрежеща зубами от боли. – Уймись, окаянный! Не балуй!
Но даже битый поленом, корень жизни Тита продолжал стоять назло святым старцам и своему хозяину. Тит, рыдая, принялся укладывать его вручную, дергал из стороны в сторону, затем попробовал оторвать и выбросить. Гриша корчился на лежанке от смеха, и как никогда жалел, что под рукой нет мобильника – бесценные кадры пропадали!
Тит, рыдая, вскочил на ноги и стал бить членом по краю стола.
