Между тем граф Тирон, уводивший своих людей на Север, проезжал через земли южных союзников и старался встретиться с каждым — хотя бы для того, чтобы пожать ему руку и пообещать все, что было в его силах (хотя в его силах сейчас было только обещать). Лорд-наместник не находил в этом ничего опасного: Тирону не собрать хоть сколько-нибудь внушительные силы. Но он хотел заполучить О’Нила. За голову графа была назначена огромная награда: казалось бы, этого хватит, чтобы соблазнить любого из обедневших ирландских владетелей или разочарованных поражением капитанов. Но ни один из них не купился; к Маунтджою приходили только обманщики, искатели легкой наживы; он видел их насквозь и вышвыривал вон, угрожая выпороть. Он написал в Лондон, что не было еще на свете такого предателя, который бы так ловко уходил от правосудия, как Тирон, и не было на свете подданных, которым персона их священного государя внушала бы такой же благоговейный ужас, какой не давал ирландцам даже задуматься о том, чтобы поднять руку на своего «внука Ньяла».
О’Нил не пытался стоять насмерть: ему негде было провести последний рубеж. «Он как загнанный зверь, и бежать ему больше некуда», — писал Блаунт в Лондон. От земель Тирконнелов нужно было держаться подальше, чтобы не привлечь туда армию Маунтджоя; англичане шли за ним по пятам, и выбор был невелик: можно было податься к Магуайру или на север, в земли О’Канов, последних его сильных союзников. Только теперь граф узнал, почему Магуайр, его Пес, так и не добрался до Кинсейла. Отделившись от конницы Красного Хью, он поехал с несколькими всадниками в Мунстер — то ли на разведку, то ли набрать еще людей. По дороге им встретился отряд английских бойцов; те заметили ирландцев и решили атаковать. Магуйар (как его уцелевшие спутники позже рассказали О’Нилу) выхватил меч, повернул коня и помчался навстречу англичанам, один из которых принял бой и ударил Магуайра мечом. Магуайр ударил в ответ. Его противник выхватил из кармана пистоль и выстрелил Магуайру прямо в лицо. Потом отъехал на несколько шагов, сам упал с коня и испустил дух: рана оказалась смертельной.
— Кто это был? — спросил граф, желая узнать, от чьей руки пал Магуайр.
— Его звали Сент-Леджер, — сказали ему.
— Уорем Сент-Леджер?
— Да, но не тот. Его племянник, тезка.
Когда Хью О’Нил услышал этот рассказ, круг его жизни словно замкнулся. Как будто он всю жизнь и шел не по прямой, а по кругу. Так гусеницы ползают вокруг веточки, воткнутой в землю: вторая — за первой, третья — за второй, а последняя — следом за первой.
«Пес, — подумал он. — Ох, Пес. Добрый Пес».
Пока О’Нил оставался в бегах, лорд-наместник Маунтджой не терял времени даром. Он возвел цепь новых фортов вдоль Блэкуотера, крепче прежних: они будут сдерживать графа, пока не найдется способ захватить его хитростью или силой. Блаунта словно заело: раз начав строить форты, он уже не мог остановиться, и линии укреплений протянулись от Лох-Ней до Туми, от Туми — до аббатства Дангивен. О’Нил, выезжая на разведку, смотрел, как они строятся, и безнадежный гнев, какого он прежде никогда не испытывал, разгорался в его сердце и сам, не спросясь, выплескивался наружу. Известие о том, что О’Кан сдался на милость Дублина, застало его в Данганноне, и О’Нил разрыдался от горя и ярости. Его старший сын (которому было уже двадцать, который принял титул барона Данганнона и оберегал дом в эти тяжкие, страшные годы) начал бояться, как бы отец не тронулся умом, и не мог придумать, как его успокоить. А затем граф сделал последнее, что еще оставалось в его власти. Он уйдет туда, где его не разыщут, решил он. Когда Маунтджой замкнет свою цепь фортов на востоке и протянет лапы к самому Данганнону, он увидит, что враг ускользнул и никакого Данганнона больше нет.
