В Саламанке, в восьми лигах от Вальядолида, Красный Хью занедужил: у него начался жар, стало трудно держаться в седле и удерживать пищу в желудке. Но возвращаться не было смысла. Хью поместили во францисканский приют, приставили монахинь ухаживать за ним, и ему вроде бы полегчало. Уже очень скоро он встанет на ноги — так он сказал послушнику в черной сутане, который пришел к нему через несколько дней, высокому, тощему юноше, бритоголовому, но без тонзуры.
— Генри, — сказал Красный Хью.
— Кузен.
Генри сжал горячую руку Хью. Красный Хью приподнялся с мучительным усилием, а монашка в пышных белых одеждах подложила подушку ему под голову.
— Расскажи о моем отце, — попросил Генри. — Он на меня не сердится?
— На что ему сердиться?
— На мой выбор.
Сердился ли граф на сына? Красный Хью попытался вспомнить и не смог. Он словно распадался на куски, забывавшие друг о друге и о своих прошлых связях. Руку Генри он так и не отпустил.
— Нет, — сказал он. — Он тебя любит. Но хочет, чтобы ты был рядом с ним.
Глаза Генри наполнились слезами — Красный Хью увидел это очень ясно.
— У меня два отца, — прошептал юноша. — Граф и Господь. В сердце своем я слышу веления Господни и не могу ослушаться.
Красный Хью отпустил его руку. Его сейчас не волновало, вернется Генри домой или нет. Он напряг все силы, пытаясь подняться: надо ехать в Вальядолид, изложить им ситуацию, позвать их на помощь Ирландии. Тут он вспомнил, что не одет, и потребовал одежду. Добрый Мэтью О’Мальтул позвал монахинь и на ломаном испанском велел им вернуть господину его плащ, рубаху и штаны. Меч и ножны он принес Красному Хью собственноручно.
— Я поеду с тобой, — сказал Генри кузену. — По крайней мере, до Симанкаса, там есть францисканская обитель.
Красный Хью только рукой на него махнул. Почему-то он сейчас не видел, что находится прямо перед ним — и что его ждет впереди.
Симанкас был уже в провинции Вальядолид. Соборные колокола гремели так, что голова разрывалась от шума. Слуги короля встретили Красного Хью и на носилках доставили в городской дворец, где его тотчас же обступили рьяные и встревоженные испанцы — священники, рыцари, доктора. Ему пожимали руку; слуга в черном принес ему вина. Трясущейся рукой он принял кубок, жадно припал к нему и вдруг с каким-то смутным отвращением осознал, что когда-то он уже был в этом самом месте, среди этих людей. Он больше не слышал, что ему говорят, — а может, просто все вокруг умолкли. Он согнулся пополам, извергая выпитое, а кубок выпал из его рук, пятная мраморный пол кровавым вином. «Это червь, — сказал подоспевший доктор, ощупывая Хью живот и приподнимая пальцем веки. — Свирепствует по всей провинции, многих уже свел в могилу».
«
Долг написать отцу — сообщить, что лорд Тирконнел умер и будет с почестями похоронен в Вальядолиде, — лег на плечи Генри. Письмо сочинялось долго; каждое слово, казалось, преследовало двойную цель: объяснить, почему он, Генри, поступил так, а не иначе, и утешить отца. Он рассказал, как сам король испанский со всем своим двором приехал в Симанкас в чернейшем трауре, чтобы сопроводить тело Красного Хью в Вальядолид и похоронить там на Пласа-Майор. Как сам Генри шел за гробом и пел реквием вместе с братьями-францисканцами. Генри плакал, пока писал, — не по Красному Хью, а по самому себе, хотя и знал, что жалость к себе — это грех. Пока погребальная процессия ехала в Вальядолид, архиепископ призвал его и сказал, что для Генри настала пора подчиниться его земному владыке и покинуть орден.
В завершение письма он поведал отцу, что его отсылают во Фландрию служить в войсках католического эрцгерцога Альбрехта, соправительницей которого была дочь короля испанского — та самая, когда-то обещанная Ирландии[111]. Он надеялся, что уж этому-то отец порадуется: его сын в конце концов станет солдатом. Под конец он попросил передать своему старшему брату Хью, что он, Генри, ежедневно молится за его благополучие — и конечно же, за отца.
Письмо проделало долгий путь, прежде чем добралось до Хью О’Нила, все еще скрывавшегося в лесах Гланканкина. Старший сын О’Нила, Хью, барон Данганнон, стоял весь красный от смущения, пока послание его брата читали вслух. Он смотрел, как отец плачет, не таясь, и думал о том, как это странно: его брат чуть было не стал священником и, верно, очень этого хотел. Наконец граф вытер слезы, которых в тот день пролил немало — и по Лису, и по себе, и по своему острову, — и отложил письмо.
— Не покидай меня, — сказал он сыну. — Будь со мной. Куда бы я ни пошел.
