Те же самые ветра, что несли эти корабли к берегу, терзали ее дом, завывали в трубе и дребезжали стеклами в оконных рамах. Другие ветра, послабее, но такие же мокрые и соленые, гуляли по комнатам: нет от них защиты! В те краткие мгновения тишины, когда ветер менял направление, до Инин доносились звуки с настила под потолком, где ее отец бормотал молитвы:
Ближний галеон уже налетел на скрытые под водой камни старой дамбы, тянувшейся в море дальше, чем стрелка косы. Второй корабль, все это время сражавшийся с бурей, проиграл свою битву: теперь он лишь помахивал обвисшим парусом с неторопливым изяществом, точно дама — платочком, и волны уже без помех несли его на скалы, вздымавшиеся дальше к югу. Третьего она больше не видела. Море зашвырнуло его бог весть куда.
Незапертая дверь на дальнем конце дома распахнулась и снова захлопнулась. Инин вздрогнула от налетевшего сквозняка.
— Запри дверь, Кормак! — крикнула она и, неохотно оторвавшись от окна, вышла навстречу гостю в тесную, забитую хламом прихожую. — Ну ты и дурак, Кормак Берк! — сказала она и вполовину не так нежно, как собиралась. — Тащиться в эдакую даль да в такую погоду, чтобы сказать мне про эти клятые корабли, — это кем надо быть, а?
И тут она захлопнула рот, потому что гость, заложив дверь засовом, повернулся к ней — и это был не Кормак Берк, а кто-то совершенно незнакомый. Вода ручьями текла с его плаща и шляпы; на полу уже собралась лужа, и, когда он шагнул навстречу Инин, под сапогами чавкнуло.
Инин попятилась:
— Ты кто такой?
— Не тот, кем ты меня назвала. Кое-кто промокший до нитки.
На долгий миг они оба замерли, сверля друг друга глазами. В прихожей было темно, и Инин не могла толком разглядеть его лицо. Говорил он по-ирландски, но на шотландский манер, и даже голос у него был сырой, словно дождя нахлебался.
— Будет ли мне позволено, — произнес он наконец, — просить гостеприимства под этим кровом? И я бы не отказался посидеть у огня, если вы топите очаг. Я не причиню никаких хлопот.
Он медленно протянул к ней руки ладонями вверх, словно желая показать, что при нем нет оружия. Инин почудилось, что ладони его светятся в полутьме прихожей — тем слабым светом, каким мерцают во мраке серебряные вещицы и створки морских ракушек.
— Да, проходите! — опомнилась она. — Посидите, погрейтесь. Я бы и не подумала вас прогнать!
Гость стащил с себя плащ, отяжелевший от воды, и последовал за Инин в большую комнату, где было потеплее да и света побольше. Миг-другой он постоял, озираясь вокруг так, словно составлял опись вещей, имевшихся в комнате, или пытаясь припомнить, не бывал ли он здесь когда-нибудь раньше. Затем прошел в теплый угол у очага и повесил там на крючок плащ и шляпу.
— У нас редко бывают гости, — сказала Инин.
— Странно, — отозвался гость. Волосы у него оказались седые и редкие, а лицо — такое же белое, как ладони, которые по-прежнему будто светились даже теперь, в свете очага и лучин. Большие бледно-голубые глаза смотрели на Инин с какой-то насмешливой печалью, от которой ей стало не по себе.
— Что же тут странного? Мы далеко от проезжих дорог.
— Но это лучший дом во всей округе. И если путник не поленится сделать крюк, то, быть может, найдет здесь что-то получше глотка воды.
Ей бы возмутиться от такой расчетливости, но Инин не смогла, а потому просто сказала, что думала:
— Вы здесь чужой.
— О да.
— И откуда же вы?
Он проговорил какое-то шотландское название, едва помещавшееся во рту, и добавил, что зовут его Сорли.
— Как Сорли-Боя?
— Не из этого клана. Не этой фамилии, — сказал он с легкой улыбкой, от которой у Инин мелькнула мысль, не врет ли он, а потом еще одна — пусть даже и врет, ей-то какое дело?
— А вы, позвольте спросить, как прозываетесь?
— Инин, — сказала она, отводя взгляд.
— Спору нет, — снова улыбнулся он; и верно, ведь по-ирландски «инин» — это просто «девушка».
— Инин Фицджеральд, — уточнила она.
Другой бы на его месте отстал от нее. Но она уже понимала, что этот Сорли не успокоится, и действительно, он тут же спросил, отчего это люди с такой фамилией забрались так далеко на север.
