— Долгая история. — Она пожала плечами и снова повернулась к окну. Ближний испанский корабль уже прочно сидел на мели, зияя пробоиной в борту и набирая воду. Волны прибоя раскачивали его, и казалось, корабль тяжело дышит, как умирающий бык. Кругом колыхались обломки, доски и бочки. Инин прищурилась, пытаясь разглядеть, не цепляются ли за них люди. Ей вдруг стало страшно: она поняла, что море может забрать не всех. Кто-то из этих десятков и сотен уцелеет. И они выберутся на берег. Испанцы. Испанские солдаты. Что же тогда будет?
— Это всего лишь люди, — заметил Сорли.
Весь день Инин не могла думать ни о чем, кроме как об этих кораблях. Голова была занята только ими, и ей даже не показалось странным, что гость словно прочел ее мысли.
— Так сейчас по всему побережью, — продолжал он, — от Донегала до Керри. Кораблей разбилось без счета. А из людей мало кому удается выплыть.
— Зачем они сюда приплыли? И почему так много?
— Не намеренно. Сюда они не собирались. Они плыли завоевывать Англию. Но море и ветер пригнали их сюда.
Инин обернулась к нему.
— А откуда вы столько знаете о них?
— В дороге я всегда держу глаза и уши нараспашку.
— Значит, вы пришли с юга.
На это он ничего не ответил. Ветер набрал силу и оглушительно свистнул; дождь свирепо хлестнул по соломенной крыше, а снаружи через двор что-то с грохотом пронеслось — то ли ведро, то ли грабли. Инин вздрогнула от внезапного шума, а отец на своей лежанке застонал и забормотал покаяние:
— Кто еще в доме?
— Мой отец. Он болен. — «Безумен и при смерти», вот как следовало бы сказать. — Еще служанка. Но она пошла к морю посмотреть на корабли.
— Когда испанцы выберутся на берег, — сказал Сорли, — их всех перебьют. Они будут без сил, нахлебаются воды. Легкая добыча. Кого-то забьют мотыгой или топором, кого-то забросают камнями или зарежут. Так что и тот, кто не утонет, долго не проживет. — Все это он произнес так спокойно, словно рассуждал о чем-то, что случилось давным-давно, много лет назад. — Надо же так влипнуть! Уцелеть в море, но, как на грех, не уметь связать двух слов по-ирландски.
— Не может быть... они не...
Она все-таки была из Джеральдинов, из норманнов, пусть и павших так низко, а потому не питала иллюзий по поводу тех, кто жил внизу, в деревне. Но перебить испанцев, своих верных друзей, только из-за то, что они чужаки, — это даже ей казалось немыслимым дикарством. А Сорли только улыбнулся своей тонкой улыбкой, словно приклеенной к губам, и Инин подумалось, что он улыбается так же, как хмурятся ястребы, — не по настроению, а в силу какого-то свойства натуры.
— У вас не найдется чего-нибудь поесть? — спросил он. — Я, по правде сказать, уже ужинал, но это было вчера.
Инин вспыхнула от стыда — за долгие годы изгнания она совсем забыла, как принимать гостей! — и пошла искать, что можно подать на стол. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, она вскрыла одну из немногих оставшихся бочек и нацедила кувшин красного вина, прихватила селедки и хлеба и вернулась к Сорли. Тот уже сидел на скамеечке у огня, разглядывая свои бледные, длиннопалые руки.
— Видите, сколько сегодня нанесло с моря? — сказал он, и только теперь Инин поняла, что руки его припорошены какой-то белой поблескивающей пудрой. — Это соль, — пояснил он.
Такой же белый налет покрывал и лицо гостя. Инин приняла его слова на веру, не задумавшись о том, что камни и плавник, долгое время проведшие в морской воде, и впрямь могут покрыться белой коркой, но с ее-то лицом и руками ничего такого не происходило, хотя она частенько целыми днями гуляла по берегу. Она принесла миску воды, и Сорли сполоснул руки, но, когда вынул их, мокрая кожа по-прежнему блестела, как перламутр.
— Теперь в этой миске — морская вода, — сказал он. — Посмотри в нее, Инин Фицджеральд.
