Она встала и оказалась выше его ростом, а из-за огромных, тяжелых юбок — еще и куда шире. То ли тихий вскрик, то ли жалобный стон сорвался с ее губ. Она шагнула к юноше, все еще сидевшему на табуретке, подняла его на ноги, обхватила длинными руками и крепко прижала к своей пышной груди. Сквозь эти удушающие объятия Кормак расслышал: «Ты — нашего рода, ныне и присно!» Объявив это, Гранья отступила на полшага, но по-прежнему держала его за плечи. — Ты разве не знаешь, что и мой муж, и мой сын от него — тоже из Берков? — Она вынула из-за пазухи медальон на цепочке и поднесла к его лицу: миниатюрный мужской портрет, на котором мало что можно было разглядеть. — Ричард, — сообщила она. — Мой возлюбленный супруг. Ричард ан-Иран Берк. А вот, на обороте, наш сын, Тиббот-не-Лонг. Берки из Мейо, не хуже любых других Берков.
Она повернулась и снова села — Кормаку показалось, у нее что-то болит. То, что он стоял здесь, перед этой сказочной особой, казалось невозможным: кто угодно сказал бы, что этого не может быть, это просто сон. Но нет, Кормак не спал; скорее всему миру снился сон, а он, Кормак, просто угодил в него и застрял в этом сне.
Он заметил, что глаза королевы пиратов — такие глубокие, переменчивые, голодные — влажны от слез.
— Твой отец, — сказала она, помолчав. — Бедный твой отец. Он умер. Ты знаешь?
Кормак не мог ответить. Он снова, как наяву, переживал те мгновения, когда отец вернулся домой и увидел, как его бастард поднимает на него пистолет. — Я... — выдавил он. — я...
— Вот уже несколько лет, как умер. Бедный, бедный.
Кормак не понял, кого она сейчас жалеет — его самого, отца или их обоих.
— А кто теперь граф? — спросил он.
— Его сыновья целый год сражались за фамилию и титул, — сказала Гранья. — Победил Улик. Как же так вышло, что ты ничего не слыхал?
И тогда он наконец заплакал — от голода и стыда, от собственного невежества и обделенности. Не по отцу, как, верно, подумала Гранья, а по себе самому. Ничего-то он не знал, ничего-то у него не было. Он был никем; он столько лет прожил в этом чужом скверном сне и никак не мог проснуться. Королева пиратов сложила руки на коленях и терпеливо ждала, пока он выплачется.
Такие галеоны, как у О’Малли, были рассчитаны на тридцать-пятьдесят гребцов (не чета тем огромным, на сотню весел и больше, на каких плавали венецианцы и турки). Команда была вооружена до зубов; когда в море им попадалось торговое судно или другой мирный парусник, они подходили впритирку, забрасывали абордажные крючья и живо расправлялись с экипажем и охраной.
Гребцам, трудившимся день-деньской, требовались две вещи в больших количествах: хлеб и вода. Хлеб заменяли галеты — твердые, сухие и (если только море до них не доберется и не промочит) не подверженные порче: храни их хоть целый год — хуже не станут. Гребцы питались этими галетами и всякой всячиной, которую тоже можно было хранить подолгу: соленой селедкой, хеком и треской, зелеными яблоками и луком. Из рыбы ели еще морского налима, палтуса, копченого лосося... но селедка все равно была главным блюдом. Что до воды, то ее давали гребцам не жалея, вдоволь и по первому требованию.
— Зачем возить с собой всю эту воду? — спросил Кормак, когда королева Гранья вывела его из палатки и встала с ним рядом на верхней палубе. — Ведь кругом и так полно воды!
— А ты не знаешь? — изумилась Гранья. — Ты что же, никогда не был в море? А?
Он счел за благо не отвечать.
— Морскую воду пить нельзя. Она соленая. Если выпить ее слишком много, умрешь — и скверная это будет смерть.
Мимо них сновали матросы; весла все еще были подняты, и гребцы отдыхали, сидя под палубой на своих длинных скамьях. Начался прилив; капитан и штурман смотрели, как прибывающая вода плавно снимает «Ричарда» с песчаной отмели. Латинский парус, украшенный красным вепрем — геральдическим зверем Берков, снова развернулся и наполнился ветром, дувшим в сторону моря. Кормовое весло — та странная доска, которую Кормак приметил еще на берегу, — погрузилось под воду. Благодаря неглубокой осадке и тонкому килю корабль заскользил по волнам залива будто сам собою, не нуждаясь в помощи гребцов. Но когда он отошел от берега, капитан крикнул: «Весла на воду!» — и под грохот огромного барабана и вопли волынки «Ричард» устремился в открытое море, ловко обогнув остров Клэр — эту прекрасную даму, стерегущую вход в залив. Рыбаки-островитяне махали им со своих лодок и что-то кричали, но расслышать было невозможно. Кормак Берк, исполненный восторга и ужаса, стоял у перил; морской ветер продувал его душу насквозь, унося все лишнее. В какой-то момент он чуть было не схватил Гранью О’Малли за руку и только чудом сдержался. На нем была старая одежда ее сына. Его накормили тем же, чем кормили матросов. Теперь он не умрет.
