На какой-то миг все в Инин взбунтовалось: она пожалела, что так поспешно заговорила с этими пришельцами, так безрассудно признала, что это ее муж и согласилась о нем позаботиться. Она ведь никогда его не любила. Но она взяла большой черный чайник, пошла к колодцу у дома и набрала воды. Гости между тем помешали угли в очаге, и она подвесила чайник на крюк над разгоревшимся огнем. Затем наклонилась над корзиной с Кормаком и осторожно освободила его от пропотевших, грязных тряпок, в которые он был завернут. Гранья даже не пыталась ей помочь – до тех пор, пока Инин не согрела воду и не поставила перед очагом хорошо просмоленную деревянную бадью, большую свою отраду для холодных ночей. Только тогда королева пиратов подошла (а матросы стояли наготове, ожидая, не пригодится ли помощь), и две женщины наклонились над обнаженным израненным мужчиной, и с терпеливой заботой ощупали его, и нашли, как его поднять, чтобы ему было не слишком больно, и подняли, хотя он все равно испустил жалобный стон, и переложили в бадью. Он посмотрел на Инин так, словно ему было стыдно, и опять попытался что-то сказать, но опять ничего не вышло; и тут ее захлестнула нестерпимая жалость, куда сильнее той, какую вызывали недоношенные или увечные младенцы. Она взяла тряпицу и обмыла его: сначала лицо (стараясь не задеть разбитую челюсть). Туго натянутые веревки мышц. Грудь, иссеченную ранами, уже почти зарубцевавшимися. Мужское естество, которого она прежде никогда не видела и не касалась.
Кормака вынули из бадьи, надели на него чистую рубаху, положили на кровать, окружив всеми подушками, какие удалось найти в доме. Его глаза, живые и непострадавшие, без устали обыскивали комнату, лицо Инин, небо за окном. Но говорить он не мог. Гранья смотрела на него с непонятной нежностью.
– На «Ричарде», том самом корабле, который сейчас вон там стоит, – показала она в окно, – всего-то и было три пушки. И одна была его любимица. Так оно все повелось, будто они его детки или ученики, а он – учитель и выбрал себе в любимицы одну, чугунную, черную, самую старую – ее даже оковать железом пришлось, чтобы не развалилась. Так вот, знай же: то, что случилось, – это моя вина, и если тебе надо кого винить, вини меня…
Навигатор, пушкари и сама Гранья сновали на корабельной шлюпке между испанскими судами в гавани Кинсейла и осажденным городом: торговали и добывали самое необходимое, в том числе порох, если могли найти. Гребцы на галеоне сушили весла, спали или бездельничали; «Ричард» тихо покачивался на якоре – настолько близко от берега, насколько навигатор отважился его подвести. Кормак стоял на малой батарейной палубе, глядел на портовые укрепления и пытался различить, чьи это корабли стоят в доках – испанцев или англичан; но глаза у него были не такие острые, чтобы рассмотреть все как следует. Зато он хорошо видел скальные выступы, защищавшие порт слева и справа. Видел даже тюленей, нежившихся там на солнце. Слышно было, как они поют, – во всяком случае Инин называла это песнями, хотя, по мнению Кормака, на песни было совсем непохоже. Вечно она выискивала тюленей, и в то же время словно дичилась их, как будто даже смотреть на них не могла, но все равно смотрела. Временами кто-то из них поднимал голову, совсем как человек, осматривался кругом и, взревев, падал обратно, в гущу своих сородичей. Кормаку они были противны – он сам не понимал, почему. Он положил руку на черную вертлюжную пушку, нагретую солнцем. Повернул ее влево, навел на скалы. Посмотрел еще, чуя нутром какую-то необъяснимую враждебность, идущую от этих темных, бесформенных туш, и сам над собой смеясь за такие мысли. Потом вспомнил, как брел следом за Инин по песку, не подходя близко, и смотрел, как она на них смотрит, прикрывая шалью растущий живот.
Да будь они прокляты!
