Вихрь воздушных созданий набрал силу и засиял ярче – казалось, он светится собственным светом; облачные фигуры преображались, меняя обличья: дева, муж, зверь, божество… Ветер подхватил их и подбросил выше; они устремились обратно, пытаясь перебороть его. Но ни один всадник так и не коснулся земли.
Это было им не под силу.
Они могли посеять панику среди тех немногих в рядах противника, кто был способен их воспринять; и эти немногие запомнят их навсегда и будут всегда бояться их возвращения. Но в остальном они были безобидны. Глядя в небеса, продуваемые безустальным ветром, Хью О’Нил понял все: у этих созданий нет подлинной силы, нет никакой власти. Их оружие – дым, их боевой клич – могильное безмолвие. Сквозь серую мглу на востоке пробились первые лучи зари, и Охота начала таять, рваться клочьями. Кони и всадники расплывались бесформенными кляксами, обращались в ничто. Вновь становились тем, чем и были всегда, – ничем.
А ирландское войско уже повернуло вспять под натиском англичан, спасаясь от острых пик и мушкетных залпов, от неудержимо катящейся на них волны этих черных набычившихся голов. Ирландцы бежали, бросая оружие, топча своих мертвецов и тех живых, кто не устоял на ногах. Битва кончилась, не начавшись. На все про все хватило часа с небольшим.
В тот день на берегу Стридах, когда Инин наконец смогла подняться с каменистого песка, Сорли с ее ребенком давно уже скрылся из виду. Она огляделась по сторонам: не заметил ли ее с ним кто-то из деревенских? Похоже, что нет; в такой час на берегу почти всегда было пусто; лишь несколько женщин, кутаясь в черные шали, дожидались своих мужей-рыбаков, но эти глядели только перед собой, на море. Подумав немного, Инин подобрала кошелек, который он ей оставил, – из какой-то странной, необычно гладкой кожи. Внутри перекатывались монеты. Инин добралась до деревни и пошла дальше, по улицам. Встречные, местные женщины, смотрели на нее молча; она знала, что они смотрят, но продолжала идти, не глядя на них, но и не шарахаясь от взглядов. Ни одна из дверей, мимо которых она проходила, не открылась, но Инин было все равно.
Вот и старая церковь, где похоронили ее отца и где – без торжества, без радости – случилась ее лживая свадьба… Инин привыкла думать, что ее история не так уж печальна и необычна, но и в этом она лгала себе: когда она пришла сюда со своей историей – с
Ну что за глупости!
Алтарь, оставшийся без покрова и ничем не украшенный, казался простым серым камнем в тех жалких лучиках света, которым удавалось пробиться сквозь узкие стрельчатые окна. Инин подошла к алтарю, опустилась на колени на низкой ступеньке перед ним, перекрестилась, встала и положила кошелек на алтарь. Затем отступила назад, в проход между рядами, и преклонила колени еще раз, на том месте, где Кормак Берк надел ей на палец материнское кольцо; оно и сейчас сидело на том же пальце. Помедлив немного, Инин наклонилась и уперлась ладонями в прохладный каменный пол; потом легла лицом вниз и раскинула руки: крест перед алтарем.
«Забери это, – сказала она без слов. – Забери себе и съешь, или я не знаю, делай что хочешь. Это не мое. У меня не осталось ничего своего. Я хочу умереть, прямо здесь и сейчас. Об этом – моя молитва. Но если ты не пожелаешь ее исполнить, тогда я прошу сил, чтобы жить».
Позже она не так и не смогла вспомнить, сколько она так пролежала. Она молилась, чтобы ей дано было чувствовать ее грех и боль и чтобы они никогда не прошли; потом пришел холод – нестерпимый, смертельный. Она подумала: «Да! Мне все-таки позволят умереть!» – и на какое-то время и впрямь умерла. А потом кто-то к ней прикоснулся.
Не Кормак. Не Сорли.
