Она рассказала ему об отце: тот когда-то был священником и приходился кузеном Фицджеральду, графу Килдару. Англичане уговорили его перейти в новую веру, пообещали, что королева скоро сделает его епископом, – и он поддался, хотя вся родня сочла это позором. Он отрекся от своих обетов и от Истинной Церкви и женился на изнеженной дочке какого-то английского полковника. Семья отреклась от него; жена его презирала и ненавидела ирландцев и все ирландское. В конце концов она вернулась в родительский дом – вскоре после того, как их служанка, гэльская девушка, произвела на свет ее саму, Инин. Что же до обещаний, то отец отправил в Лондон сотни писем и ездил в Дублин раз двадцать, но англичане так и не сделали его епископом – да и с чего бы им, когда одних обещаний хватило, чтобы переманить его в свою церковь? В конце концов он лишился даже того безлюдного англиканского прихода, в котором слушать проповеди было почитай что некому: Десмонд, тоже из его дальних кузенов, поднял восстание против англичан с их ересью, и отцу Инин пришлось спасаться бегством на корабле, а не то его повесили бы собственные прихожане. Отчего он сошел с ума? От всех этих злоключений? Или то сам Господь покарал его за отступничество? Англичане вышвырнули его сюда, в западную глушь, дали ему долю в торговле вином – вином! которое он когда-то своим дыханием пресуществлял в кровь Христову! – и предоставили жить на выручку, как никчемному перекупщику. Неужто всего этого мало, чтобы сойти с ума? Или все-таки не обошлось без Господней кары?
– Но ты-то не сошла с ума, Инин, – сказал Сорли, и она увидела, что с него все как с гуся вода: ничто в его лице даже не дрогнуло от ее рассказа. – А капитан Десмонд, который сражался за Матушку-Церковь, погиб. И чья это кара, скажи на милость?
Инин подняла кувшин и наполнила чашки; две капли брызнули ей на льняной рукав и расплылись кровавыми пятнышками. Макнув рукав в миску с водой, она принялась рассеянно замывать их.
– Не хотела бы я утонуть, – пробормотала она. – Это хуже всего.
– Держись подальше от моря.
– Говорят, когда люди утопают, они видят сокровища, погибшие в море, – затонувшие корабли, золото, самоцветы.
– Да неужели? У них, должно быть, при себе есть свечки, чтобы разогнать темноту.
Инин рассмеялась и отерла рот. Ее отец вскрикнул во сне и захрапел, будто кто-то душил его подушкой. Затем снова вскрикнул, громче прежнего. Он звал ее по имени; он проснулся. Инин подождала немного, виновато надеясь, что он снова уснет. Но нет, отец окликнул ее снова – и по голосу она поняла, что он вот-вот ударится в панику, которая ей всякий раз была как ножом по сердцу.
– Да, отец, – кротко сказала она и, подойдя к шкафчику в углу, взяла кувшинчик с порошком. Всыпала немного в чашку с вином, зажгла от очага лучину и осторожно поднялась наверх, держа в одной руке лекарство, а в другой – свет. Отец выглядывал из-за занавесок; в белом ночном колпаке и с расширенными от страха, покрасневшими глазами на бледном лице он походил на перепуганного кролика, высунувшегося из норы.
– Кто это там в доме? – спросил он громким шепотом. – Кормак?
– Да, – сказала Инин. – Всего лишь Кормак.
Она помогла отцу выпить вино, поцеловала его и прочла над ним молитву; отец снова застонал; тогда она заставила его лечь, говоря спокойно, но властно, как с ребенком. Он откинулся на подушки; глаза его, пронизанные красными жилками, все еще испуганно всматривались в ее лицо. Инин улыбнулась и задернула занавески.
Сорли все так же сидел у огня, вертел в руках чашку.
Почему она солгала отцу?
– А еще говорят, – сказала Инин, отхлебнув вина, – будто на дне морском тоже есть епископ. Рыбий епископ.
Она как-то видела его на картинке в отцовском бестиарии.
– Конечно, – кивнул Сорли. – Кто-то же должен женить и хоронить.
– Интересно, по какому обряду он служит?
– И рыбья сваха тоже есть, называется скумбрия. Ох, люди! – Он улыбнулся и покачал головой. – Думают, даже рыбы живут по их законам. Жалкая горстка существ, теснящаяся на суше, которой на свете раз в десять меньше, чем морей, – а поди ж ты, выдумывают рыбьих епископов.
– А как там на самом деле? Ну, в море? – спросила она, почему-то не сомневаясь, что он это знает.
– Пойдем со мной, и увидишь, – сказал он.
И они пошли, но не к морю. Руки у него были холодные, но сильные: Инин не смогла бы отбиться, даже если бы захотела, – но она не хотела. Она думала, что придется зажать ему рот рукой, чтобы он не вскрикнул, но если кто и кричал той ночью, то не он. Когда все кончилось, она заснула как убитая, а когда проснулась, его уже не было рядом. Отец тоже проснулся и звал ее, но она сделала вид, что не слышит. Поднявшись, она почувствовала, как между бедер стекает что-то липкое; должно быть, кровь, подумала она, но нет, крови не было.
