— Она библиотекарь… Зарабатывает сто десять, вполне обеспечены…
— Хорошо, а могли бы вы содержать двух детей на этот ваш максимум?
— Да, товарищ Сталин, смог бы!
Сталин насмешливо посмотрел на отца, но глаза были строгие, несмеющиеся, желтые:
— У грузин есть присказка: «один сын — не сын, два сына — полсына, три сына — сын»… Смогли бы содержать на ваши оклады трех детей? Честно отвечайте, не пойте…
— Конечно, товарищ, Сталин, смогли бы…
Сталин, неотрывно глядя в глаза отца, спросил:
— Почему вы ногами егозите? В туалет надо?
— Нет, спасибо, товарищ Сталин… Просто у меня в машине сын остался, я поэтому несколько волнуюсь…
— А что же вы его не привели сюда? Разве можно бросать ребенка? Пойдите-ка за ним…
…Я помню большие, крестьянские руки отца, помню, как он прижал меня к себе, помню, каким горячим было его лицо, помню его восторженный шепот:
— Сейчас ты увидишь товарища Сталина, сынок!
…А я не смог поднять глаз на вождя, потому что торжественное, цепенящее, робкое смущение обуяло меня…
Но зато я увидел его маленькие руки, ощутил их ласковое тепло, Сталин легко поднял меня, посадил на колени, погладил по голове и, кивнув на газету, что лежала на плетеном столике, сказал отцу:
— Этот номер «Известий» возьмите с собою… Тут есть ряд моих замечаний по верстке… Может быть, пригодятся Бухарину и Радеку… Счастливой дороги…
…Кортеж «паккардов» обогнал нас у въезда в Москву, — Сталин возвращался в Кремль.
В это же время, только с другой стороны, в Кремль въехала машина с зашторенными стеклами, в которой сидели Каменев и Зиновьев; их привезли из внутренней тюрьмы для встречи со Сталиным и Ежовым; вчера они наконец — после двухлетнего заключения — согласились писать сценарий своего процесса, который закопает Троцкого, докажет его фашистскую сущность, — взамен за заверения о том, что им будет сохранена жизнь, а малолетних детей выпустят из тюрьмы.
…А когда был принят указ, запрещающий аборты, я помню, как отец ликующе говорил всем, кто приходил к нам:
— Как же он мудр, наш Коба, как замечательно он готовит решения! Сначала советуется с рядовыми работниками, выясняет всю правду, а только потом санкционирует указ государства! Мы непобедимы нерасторжимостью связи с вождем, в этом наша сила!
Все, конечно, с ним соглашались.
Бухарин, однако, глядя на отца с грустной улыбкой, восторги его никак не комментировал, молчал.
Только дядька Илья, один из самых молодых наших комбригов, покачал головой:
— Сенька, ты что, как тетерев, заливаешься? Ты хоть знаешь, где аборты запрещают? Только в католических странах! Там, где последнее слово за церковью. У них за аборт в тюрьмы сажают, а коммунисты поддерживают женщин, которые выступают за то, чтобы не власть, а она сама решала, как ей следует поступить… Кому охота нищих да несчастных плодить?!
Отец побледнел, резко поднялся:
— Что, повторения двадцать седьмого года захотел?! Неймется?!
…Тогда, в ноябре двадцать седьмого, после разгона демонстрации оппозиционеров, — отец принимал в ней участие, — братья подрались.
Жили они на Никитской, дом этот сейчас снесен; длинный коридор, заложенный поленцами, — еще топили печи; затаенные коммуналки с толстыми дверями, — до революции здесь размещался бордель, греховная любовь требует тишины. Комнатушка деда и бабки была крохотной, метров десять, курить выходили в коридор, здесь и схватились, когда Илья, выслушав восторженный рассказ отца, хмуро заметил: «Что ж ты раньше Каменева не тащил за ноги с трибуны, когда его портреты на демонстрации выносили? Как скажут «ату!», так и бросились…» — «Ты на кого?! — отец задохнулся от гнева. — Ты кого защищаешь?! На кого голос подымаешь?!» — «Да ни на кого я голос не поднимаю… Голова у тебя есть? Есть. Ну, и думай ею, а не повторяй чужие слова, как попка-дурак».
Отец тогда схватился за полено. Илья легко выбил полено у него из рук, вертанул кисть за спину, повернулся и уехал к себе в Люберцы, он был там начальником НКВД. С тех пор братья два года не разговаривали, тяжко переживая размолвку.
Помирились на похоронах общего друга, Васи Сироткина, его зарезали во время командировки на коллективизацию, виновных не нашли, а двое сирот у него осталось, Нюра и Зина, погодки.
…После того, как в «Известиях» начали печатать сообщения о расстреле троцкистско-фашистских наймитов Каменева и Зиновьева (заместителя Ленина по Совнаркому и председателя Коммунистического Интернационала), лицо Бухарина сделалось желтым, вымученным; он лег на землю (это было на Памире), взял свечку, зажал ее в руках, сложил их на тоненькой груди и, посмотрев на отца, усмехнулся:
— Семен, я похож на покойника, а?
