Анастас Иванович предложил нам сесть в кресла. Сам он устроился за столом. Обстановка была сугубо официальной.
— Ручка есть? — спросил он меня.
— Конечно, — не понял я, полез в карман и достал авторучку.
Микоян показал на стопку чистых листов, лежавших на столе.
— Вот бумага, будешь записывать наш разговор. Потом расшифруешь запись и передашь мне.
После этого он обратился к Голюкову несколько приветливее:
— Повторите мне то, что вы рассказывали Сергею. Постарайтесь быть поточнее. Говорите только то, что вы на самом деле знаете. Домыслы и предположения оставьте при себе. Вы понимаете всю ответственность, которую берете на себя вашим сообщением?
Василий Иванович к тому времени полностью овладел собой. Конечно, он волновался, но внешне это никак не проявлялось.
— Да, Анастас Иванович, я полностью сознаю ответственность и отвечаю за свои слова. Позвольте изложить вам только факты.
Голюков почти слово в слово повторил то, что он говорил мне во время нашей встречи в лесу.
Я быстро писал, стараясь не пропустить ни слова.
Пока Голюков рассказывал, Микоян периодически кивал ему головой, как бы подбадривая, иногда слегка морщился. Но постепенно он стал явно проявлять все больший интерес.
Голюков заерзал на стуле и вопросительно посмотрел на Анастаса Ивановича:
— Вы просили рассказывать обо всем, даже о мелочах. Может, это и мелочь, но, мне кажется, она хорошо характеризует общее настроение Игнатова.
Микоян кивнул:
— Рассказывайте все.
Василий Иванович продолжал:
— Или вот такой факт: Игнатов ежедневно пересчитывает, сколько раз в газетах упоминается Хрущев. Если есть фотография, то пристально ее рассматривает. Поглядит, поглядит, хмыкнет удовлетворенно: «Что ни говорите, а физиономия его с каждым днем выглядит все хуже и хуже».
В последнее время Игнатов выглядел очень нервным, часто срывался на крик, особенно его беспокоило, почему Никита Сергеевич не уезжает в отпуск. Даже выругался недавно: «И что он, черт, отдыхать не едет?» Мне кажется, этот повышенный интерес к отпуску Хрущева как-то связан со всем происходящим, — добавил Голюков.
— Вы излагайте факты, а выводы мы сделаем сами, — повторил Анастас Иванович.
— Надо сказать, — снова продолжил Голюков, — что Игнатов нелестно отзывается и о других членах Президиума ЦК. Вот, например, Полянского он иначе как «прощелыга» не называет. Воронов для него — человек ограниченный. Косыгину дал кличку «Керенский», часто повторяет, что дела тот не знает, за что ни возьмется — все провалит. Подобным образом он отзывается и о многих других.
Заметив, что Анастас Иванович не проявляет интереса, Голюков переменил тему.
Голюков вытащил платок и отер вспотевший лоб.
Я отложил ручку и стал разминать затекшие пальцы. Передо мной лежала груда листков, испещренных сокращениями, недописанными словами, — я очень торопился, стараясь не упустить ни слова.
В кабинете повисла настороженная тишина.
Микоян сидел, задумавшись, не обращая на нас никакого внимания. Мысли его были где-то далеко. Наконец он повернул к нам голову, выражение лица было решительным, глаза блестели.
— Благодарю вас за сообщение, товарищ… Анастас Иванович запнулся и взглянул на меня.
— Голюков, Василий Иванович Голюков — торопливо вполголоса подсказал я.
— …Голюков, — закончил Микоян. — Все, что вы сказали, очень важно. Вы проявили себя настоящим коммунистом. Я надеюсь, вы учитываете, что делаете это сообщение мне официально и тем самым берете на себя большую ответственность.
— Я понимаю всю меру ответственности. Перед тем как обратиться с моим сообщением, я долго думал, перепроверял себя и целиком убежден в истинности своих слов. Как коммунист и чекист, я не мог поступить иначе, — твердо ответил Голюков.
— Ну что ж, это хорошо. Я не сомневаюсь, что эти сведения вы нам сообщили с добрыми намерениями и благодарю вас. Хочу только сказать, что мы знаем и Николая Викторовича Подгорного, и Леонида Ильича Брежнева, и Александра Николаевича Шелепина, и других товарищей как честных коммунистов, много лет беззаветно отдающих все свои силы на благо нашего народа, на благо Коммунистической партии, и продолжаем к ним относиться, как к своим соратникам по общей борьбе!»
Значит Хрущев знал о заговоре? По свидетельству Николая Егорычева (первого секретаря МГК КПСС в 1962–1967 гг.): «Он косвенным образом узнал об этом через своего сына Сергея, которого кто-то проинформировал из окружения Николая Григорьевича Игнатова. Когда Хрущеву стало известно, он сказал Микояну: «Ты тут разберись. Я поеду отдыхать, а ты разберись». Брежнев об этом знал. Он мне как-то утром звонит домой по простому телефону:
— Ты ко мне можешь зайти до работы?
— Пожалуйста, часиков в восемь я могу к вам зайти.
Зашел к нему. Он стоял бледный, дрожал, взял меня за руку и увел куда-то в дальнюю комнату.
— Коля, Хрущеву все известно. Нас всех расстреляют. — Совсем расквасился, знаете, слезы текут.
— Вы что? Что мы делаем против партии. Все в пределах Устава. Да и времена сейчас другие, не сталинские.
— Ты плохо его знаешь.
Еще что-то говорил. Я его повел к раковине.
