Еще раз утверждаю, что я лично остаюсь без всяких изменений, но очень прошу Тебя поразмыслить, нужен ли я Тебе и не какой-либо гипноз, либо самовнушение на Тебя действовали. Ведь за всю мою жизнь первый раз случилось со мною столь невероятное происшествие, да, вероятно, и с Тобою. Все это до того странно, что, если рассказать все мною совершенное в этом деле знающему меня, прямо последует вывод, что я спятил, хотя во всем остальном совершенно трезв. Итак, я ни в каких моих решениях ничего не изменил и не изменю, но еще раз прошу самой поразмыслить свой шаг. Ведь это на всю жизнь.
Трудно в письме выразить все, что я испытал, но дело не во мне, так или иначе, а я все рассчитал и очень охотно иду на все последствия, но подумай о себе, можешь ли сделаться мне любящей, преданной женой? Не штурмом ли я взял Твое согласие? Если это так, то тогда откажи, ибо это лучше, чем ад для оставшейся жизни. Я пишу совершенно спокойно и как бы Ты ни решила, я буду всегда помнить и думать о Тебе с благодарностью за Твою доброту.
Умоляю, напиши мне сейчас же ответ, а если можно, то телеграфируй одно слово: «желаю», если не изменила решения, «отказываюсь», если раздумала. Это нужно для того, чтобы успеть все устроить к нашей свадьбе, если Ты не изменила решения.
А. Брусилов.»
«Милая, дорогая Надя!
В дополнение к письму моему из Ковеля теперь, когда я вполне спокоен, не дождавшись еще Твоего ответа, я считаю долгом сказать: считаю Тебя перед Богом и людьми своей невестой и потому пишу на «ты», которое Ты разрешила мне.
Ты сама видела, что я в Одессе был в каком-то экстазе, в котором я никогда в своей жизни не бывал и, уповаю, впредь не буду. Уж, право, не знаю, что это такое было. Нет, в хладнокровном состоянии скажу следующее: желаю на Тебе жениться и буду рад назвать Тебя своей дорогой женой.
