Лицом всякой организации являются ее сотрудники. Именно они определяют атмосферу жизни в ней. Каковы же психологические портреты чекистов? Кем они были в прежней жизни?
Отвечая на первый вопрос, хочется привести слова С. П. Мельгунова: «Только маньяки и садисты по природе, только отверженные жизнью общественные элементы, привлеченные алчностью и возможностью властвования, могли идти и творить свое кровавое дело в таких размерах. И здоровая психика должна была надорваться в удручающей атмосфере кровавых оргий, ареной которых была Россия за истекшие пять лет после революции».
Патология самой общественной жизни породила на свет всех этих идейных коммунистов и коммунисток. Правительство дало им власть и позволило творить свое кровавое дело. Плохо и тяжело, когда из князей в грязи, но нет страшнее ситуации, когда из грязи в князи. Непомерные амбиции, неподкрепленные практикой общечеловеческих взаимоотношений, помножаются на неограниченную власть, и все это дает миру нового зверя.
Вот пример сентиментальной лирики того времени. Строки эти написал человек, хладнокровно убивавший людей ради «революционного дела».
Несколько особняком держались чекисты, вышедшие из кругов аристократии и буржуазии.
Совершенно ясно, что Чрезвычайная Комиссия с первых дней своего существования обречена была насквозь пропитаться преступными элементами.
Как ни старался в 1922 году Ф. Дзержинский представить государственный карательный аппарат «кристально чистым институтом народно-революционных судей и следователей, снабженных чрезвычайной властью», было уже слишком поздно.
Даже если попытаться поверить тому, что в сотрудники ЧК выбирались духовно чистейшие люди с безукоризненным прошлым, готовые честно выполнять поручения народа, это все равно никого не оправдает. Атмосфера, царившая в ЧК, неизменно развращала даже лучших из лучших.
И это признают даже те, кто считал ЧК лучшим порождением Советской власти. Уже несколько лет работы в «чрезвычайке» притупляли, а то и умерщвляли всякие моральные и этические качества.
В Ярославской губернии в те времена работал следователь, в прошлом водопроводчик. Этот малограмотный, некультурный пьяница развлекался тем, что приглашал на допросы своего друга-гармониста. И вот они вдвоем, изрядно под хмельком, ведут допрос: один с подследственным разбирается, другой на гармошке наигрывает. Как правило, процедура эта заканчивалась написанием заключения следующего образца: «белай расхот». Более он ничего писать не умел.
Чекисты были обласканы государством со всех сторон. Мало того, что они обладали неограниченной властью, так еще и находились на привилегированном положении в вопросе распределения материальных благ.
Московская ВЧК занимала целые кварталы реквизированных домов. В этом маленьком государстве было все: своя прачечная, столовая, парикмахерская, слесарная и т. д. Склады ломились от съестных припасов, реквизированных вещей. Ничто из всего этого нигде не учитывалось. Даже в самые голодные дни чекист всегда мог рассчитывать на продовольственный паек.
Культурная жизнь также не обходила их стороной: всякий театр обязан был обеспечить чекистов бесплатными билетами.
Другие города России не были исключением. Везде, где появлялись чекисты, они занимали лучшие дома и гостиницы. В Севастополе, скажем, это была непременно гостиница Киста. В Житомире ЧК имела даже свою театральную труппу.
Постепенно полупьяного матроса-чекиста сменил тип изысканно вежливых следователей и юристов, большинство из которых представляли собой недоучившихся студентов. Состав чекистов несколько изменился, и особенно ясно эти перемены были заметны в провинции. Теперь эти холеные, с иголочки одетые типы еще сильнее выделялись на фоне общего обнищания народа.
Только в Москве насчитывалось около 20 тысяч агентов ЧК по разным учреждениям, и все они пользовались привилегированным пайком. Одна только ВЧК в 1919 году имела в штатном расписании более двух тысяч служащих, причем три четверти из них были латышами. Представители этой национальности довольно прочно укоренились в ЧК — они служили там целыми семьями, устроив в Москве своего рода «чужеземную опричнину». Латыши в Москву ехали на разживу. Многие из них даже не владели русским языком, но при этом каким-то образом умудрялись вести допросы, писать протоколы и производить обыски.
