Последние несколько дней он не был в церкви, потому что дорожил каждой минутой, проведенной в архиве. Но он молился каждый день прямо над кипами бумаг, так же горячо, как в церкви. Теперь же, усталый, с красными утомленными глазами, но и безмерно счастливый, Сизов выбрался в последний раз из флорентийского архива, и нетвердой походкой побрел к церкви. Ни в какое иное место он сейчас пойти уже не мог, иных дел до вечера у него не оставалось в этом городе, – как только в церкви.
Сизов вырос в семье атеистов. Родители верили только в материализм и в победу коммунизма. Вокруг него говорили только о светлом будущем, знали только то, что писали в партийных газетах, а текущие трудности относили к «пережиткам» и «проискам». В целом, такой настрой был достаточно бодрым и помогал всем строить коммунизм. Страна шла «от победы к победе», из репродукторов, а позже из телевизоров, неслись «жизнеутверждающие» слова и песни. Слово «душа» не звучало вовсе, и не писалось в новых книгах: оно было тогда не востребовано, оно было лишнее, оно всем только мешало.
Сизов с усилием отворил тяжелую высокую дверь римско-католического храма и вошел в торжественную и прохладную полутемень. Впервые, и не только за месяц, а за годы, он чувствовал себя сейчас счастливым человеком. Еще он стал теперь очень удачливым ученым, и поэтому счастливым вдвойне. Вся неимоверная тяжесть и страх за свою дочь исчезли у него из души: он сделал-таки это, он нашел, он спас свою дочь! В состоянии эйфории он совершенно забыл, что им еще предстоит остаться тут в заложниках, пока эти люди не войдут в московский кремль и не привезут из него эти иконы.
В храме было тихо, служба еще не началась, сидели на скамьях всего несколько человек. Сизов хотел сначала поставить в этой церкви свечу, про это он читал, видел в кино: так всегда нужно было делать в его теперешнем состоянии. Он хотел благодарить и благодарить Всевышнего, он бы сейчас и лбом ударился для этого в каменный пол.
Свечки у входа в храм не продавались, икон с подсвечниками, как в русских церквях, тут не было, поэтому Сизов подошел к алтарю и начал быстро и неумело креститься и кланяться в пояс образу Спасителя, шепча слова благодарности и нескладные молитвы. Потом он вернулся к скамье, на место, куда садился последние две недели, склонил голову, чтобы его не видели, и беззвучно заплакал. Когда он, наконец, поднял мокрое лицо к алтарю, сверкающему в сумерках храма, глаза его светились счастьем.
Черкизов буквально заставил себя взять билет на самолет в Рим.
Он обещал Сизову прилететь во Флоренцию еще две недели назад, – на том они и расстались, – но с тех пор не нашел в себе сил или нервов, чтобы сделать это. Но вот утром, и впервые за эти недели, Сизов позвонил ему, и открытым текстом, не таясь, со счастливым надрывом в голосе, объявил, что все, что он искал, нашел, и даже больше того, много больше. И уже рассказал это, показал и объяснил итальянским «спонсорам». Теперь нужен был только его, Черкизова, личный визит к ним, чтобы весь этот месячный кошмар для них с дочерью закончился. Сам Черкизов был им совершенно необходим, чтобы лично подтвердить свое желание и способность «провести экскурсию» в Кремль.
Ночным кошмаром эти недели обернулись и для Черкизова. Он давно уже не верил, что можно отыскать во флорентийских архивах что-нибудь новое про этот – будь он трижды проклят! – клад в Успенском соборе. Но он и понимал, что кошмар этот никогда сам по себе не окончится, даже если попытаться забыть обо всем и спрятаться куда-то. Его найдут, начнут шантажировать, – у них есть чем! – и все равно придется ввязываться в это, но уже под нажимом, поэтому все станет еще опаснее и страшнее. О том, что если случится что-нибудь с дочерью Сизова, или с самим историком, и за ним придет полиция, Черкизов старался даже не думать.
Нужно лететь! – так убеждал себя Черкизов, просматривая в Интернете ближайшие рейсы на Рим. Придется увидеть этих мафиози, и даже, вероятно, убеждать их, что он поможет этим людям забрать клад из стен кремлевского собора. Потому что они рисковать не любят, но и добычу уже никогда из зубов не отпустят. Поэтому, если до этого он был всего-то коррумпированным чиновником, каких в стране миллион, то теперь он становился соучастником грабежа. Да еще прямым подельником, – и с кем! – с итальянскими страшными мафиози.
Черкизов понимал все это, но другого выхода для себя уже не видел. Они все равно его найдут: в покое с такими тайнами, как с камнями на шеях, не оставят. Ни его самого, ни этого историка, написавшего когда-то ту злополучную статью, на которую он из-за жадности на свою голову купился. Чем скорее он полетит туда и начнет разыгрывать этот кошмарный эндшпиль, тем быстрее для него все закончится.
