Обычно мы не могли успокоиться с ней по несколько часов кряду, далеко за полночь. И только какими-нибудь шутками и смехом, сдержанными, чтобы не будить соседей, перемежали наши с ней пламенные оргазмы. Но в тот день, вместо обычного первого смеха, она сразу повернулась ко мне, когда я еще лежал обессиленный и неживой на спине. И уже по этому одному я понял: что-то кончилось, и начинается совсем иное, уже без шуточек. Я не ошибся.
– Тебя скоро убьют, – сказала мне моя любовь, Анжела, шепотом и в самое ухо, защекотав его влажным, горячим дыханием.
Я даже не склонил к ней вбок голову и так же глядел в потолок, расписанный милой флорентийской сценкой. Я несколько раз в жизни уже слышал такое. Говорили мне это с любовью и беспокойством, но также и вполне серьезно, с угрозой.
– Кто? – спросил я, облизывая губы и ощущая на них вкус этой женщины.
– Мой брат.
– Какой ревнивый! Как итальянский муж. Тебя он не тронет? Меня одного?
– Вас всех.
После этого я повернул к Анжеле свое лицо. Что-то похожее я уже начал допускать, как вполне вероятное, – но я так мало обо всем знал! – и поэтому выкидывал раньше времени из головы эти лишние и тревожные домыслы. Однако такие слова из уст дочери и брата крутых мафиози звучали вполне правдоподобно.
– Ты мне скажешь что-то еще?
– Я не могу.
– Омерта? Закон молчания? Тебе отрежут за это язык?
– Так не шути, ты в Италии.
Я повернулся набок и приподнялся над ней на локтях.
– Мне надо знать только одно, – что ищет в архиве историк. Об остальном молчи, хоть под пыткой.
– Спроси его самого.
– Он не говорит, боится. Ты тоже?
– Нет.
Она обняла меня, притянула и крепко прижала к груди.
– Я боюсь за тебя. Ты мне нужен.
– Если за меня боишься и не говоришь, тогда жди моей смерти. Но все равно мы с тобой никогда не поженимся. Какая тебе разница, убьют – не убьют.
– Я и сама никогда не выйду снова замуж. Тем более, за тебя. Такой грубиян.
– Ну, вот и договорились.
Она вывернулась из-под меня и легла на бок. Я подумал, что обидел ее:
– Обиделась? Я люблю тебя, Анжела.
– Твой историк ищет клад. В вашем московском Кремле.
– Чей?
– Наш. Клад герцогов миланских. И еще этого Джулиано Фьораванти.
Я только тихо присвистнул.
– Зачем же нас убивать? Какая неблагодарность…. Только ты не говори больше ничего, а то тебе действительно вырежут язык. Я догадаюсь сам…
Мы занимались любовью еще полтора часа, но Анжела больше не стонала, не кричала в оргазме, и не будила соседей. Я тоже вел себя тише, и даже не сопел.
Вернулся я домой в ту ночь, как всегда один, но много раньше. Въехал в ворота, луч фары моего мотоцикла скользнул по мраморным колоннам виллы, метнулся на деревья сада и выхватил из-за них, как призраков, белые статуи.
Была уже глубокая ночь, но на втором этаже виллы ярко светились два окна. Я остановил мотоцикл и совершенно по-новому вгляделся в них.
Проснулся я рано, как всегда перед трудными делами, и спать уже не хотелось. Таких дел у меня было немного, но они появились. Я лежал в постели, прикидывая все это в уме, и слушал звуки за дверями в коридоре. В это как раз время Теря начинал греметь в своей комнате, потом он уходил на кухню за нашим завтраком. Это были единственные минуты, – но зато по три раза в день, – когда его подопечная оставалась одна. Возвращался Теря через десять минут, позвякивая полными судками, отчего у меня, как у подопытной собаки Павлова, начинала выделяться слюна.
Я был одет и готов выскочить в коридор, как только тот уйдет. Вот хлопнула его дверь, проскрипела донизу деревянная лестница, и я вышел из своей комнаты.
– Таня! Это я. Открой, – негромко позвал я, стукнув ей в дверь и прислушиваясь.
– Не открою. Мне нельзя.
– Это я. Нужно поговорить. Скорее.
– Нет. О чем?
– О нас с тобой.
– Нет.
То был строгий наказ Сизова: не открывать никому. Историк доверял мне в отношении девичьей чести дочери меньше всех.
– Таня… Скажу кое-что о Джулиано. Открой.
Звякнул ключ в замке, и дверь приоткрылась на щелку шириной в палец. За ней синие глаза. Я мягко и без слов протолкнул дверь вовнутрь, отодвигая хозяйку, и вошел в комнату.
– Доброе утро. Садись. У нас пять минут.
Та послушно села на кровать, глядя на меня настороженными глазами.
– Слушай меня и ничего не отвечай, пока не поговоришь с отцом. Не смотри на меня так и не бойся: пока не случилось ничего страшного. Нам нужно с тобой отсюда выбираться, и чем скорее, тем лучше.
– Почему? – тихо спросила та и опустила глаза.
– Тут может стать опасно для нас, – я очень не хотел и боялся ее сильно перепугать. – Нам нужно с тобой бежать. Попробовать бежать, если это получится… И скорее.
– Я не знаю… Я боюсь. Я спрошу у папы.
Я видел эту девочку насквозь, поэтому не «миндальничал»:
– Своего Джулиано ты встретишь на воле, он прилетит за тобой на своем мотоцикле хоть в Москву. – Та вскинула на меня синие глаза и покраснела. – Таня, думай до вечера, говори с отцом и решай. Но оставаться нельзя!
