Ехали в аэропорт раздельно. «Дон» отбыл в Рим рано утром: он давно там не был и хотел повидать пару знакомых чиновников, поблагодарить их лично и передать каждому по пакету. Теря с Карло уезжали в аэропорт в конце дня, к самому отлету самолета.
Историк Сизов в этот день долго не выходил из номера отеля: он писал статью. Эта статья была для исторического журнала, где он часто публиковался, и где его давно знали. Он писал кратко, но очень емко, зная, что статья произведет взрыв, и не только среди историков. Она должна была стать первой из целой серии, которая у него давно созрела в голове. Все эти статьи были об архиве Фьораванти, но первая, и самая срочная, – о кремлевском кладе.
Работая над статьей, Сизов столкнулся только с одной, и чисто технической, трудностью: он хотел приложить к статье сделанную им в архиве фотографию рисунка Андреа Фьораванти. Но на рисунке было два креста, поставленных на двух тайниках его отца, а его статья была только о втором, о библиотеке царя Ивана Грозного. Первый крест следовало как-то убрать с фотографии, но сделать это Сизов не сумел. Без фотографии статья о таком потрясающем факте казалась не очень убедительной. Поэтому, закончив ее писать в своем ноутбуке, Сизов не спустился сразу в вестибюль отеля, чтобы отправить ее электронной почтой, а отложил это дело до вечера, надеясь что-нибудь да придумать.
Писать так срочно статью Сизов стал лишь по одной причине: он хотел продлить у себя состояние угасающей со вчерашнего дня эйфории. Только работа успокаивала его, и в ней он забывал все горести. Только в архивах он сумел не лишиться рассудка последние недели. Теперь же, когда все было позади, чистой радостью стала уборка урожая. Но первый крест на рисунке Андреа, как паук, не уходил ни с фото, ни из его памяти, и все только отравлял.
Около полудня Сизов чисто оделся и вышел из отеля на улицу. Он направлялся к дочери, на виллу, но сначала, как он делал почти каждый день, пошел в храм Божий.
Он вошел в прохладную полутьму церкви и остановился. Глаза привыкали, запахи свечей и ладана переносили его в другой мир, и Сизова начало охватывать знакомое уже прекрасное чувство торжественности и умиления. Тут жила некая тайна, которой Сизов не знал, он только подходил к ней. Конечно, сухой ученый-историк, который в нем сидел, не верил ни одной картине на этих стенах, – со святыми трогательными сценами, с нимбами над головами. Но человек, родившийся в нем две недели назад, уже понимал, что все это и неважно. За всем этим есть другое, что не нуждалось ни в свечах, ни в распятиях, ни даже в его молитвах. Оно просто было, и каждый, кто входил в церковь, знал это, и не мог без этого прожить.
Сизов поклонился алтарю с золотистым распятием, мерцающему множеством свечей, и начал неумело креститься: так, как делали все в этой церкви, пятерней, по католически. С каждым взмахом руки Сизов уносился все дальше от обыденной жизни, поднимался мыслями туда, где были только радость и чистота. Слезы сами по себе начали наворачиваться на его глазах, потекли и защекотали ему щеки, и Сизов впервые в своей жизни, неожиданно для себя самого, как будто по велению свыше, опустился на колени…
В эти же минуты Теря, выезжая на машине из ворот виллы, с Карло за рулем, чувствовал, как в его груди что-то дрожит и ликует. Для него начиналась новая жизнь, достойная и счастливая. Они ехали вдвоем в Рим, в аэропорт, но перед этим Марио поручил им сделать быстрое, но важное дело. Марио поручил это дело ему, Петьке Реброву, а ведь мог бы и Карло… Но нет, ему – Тере! А это означало, он станет скоро равным среди них, его принимают в «семью»…
С тех пор, как Сизов объявил Марио о завершении своей работы в архиве, когда он передал им план кремлевского собора с карандашным крестом в углу алтарной стены, так за ним сразу установили наблюдение. Как ни был Сизов зажат страхом за свою дочь, он на радостях мог сделать какую-нибудь глупость: если не сразу, так через день, три, или даже через месяц. Марио не хотел ничем рисковать: кремлевская тайна должна была остаться только у них. Его отец не мог это понять, и не только это. Но раз старый «дон» решил сам улететь, так пусть он теперь вернется в другую «семью».
В это утро историк Сизов долго не выходил из своего номера в отеле. Но теперь он вошел в церковь, – «наружка» посылала на виллу обо всем SMS-ки. Вчера, как и позавчера, и за день до этого, Сизов оставался в церкви около часа, – и этот час, по дороге в аэропорт, у Тери с Карло был в запасе.
Теря вошел в церковь, и у него сразу потемнело в глазах: после яркого полуденного солнца – одни свечи, свечи… Робко, но деловито, Теря пошел между рядов скамей к алтарю, присматриваясь к сидящим. Сизов сидел с краю, голова у него была опущена.
– Профессор, на минутку… Это о вашей дочери. Срочно. В сторонку отойдем?
