Сизов не сразу понял, кто говорит, и он ли это слышит. Как будто он был высоко на небе, и теперь падал с него на жесткую, грешную землю. Под ним уже была простая деревянная скамья, и нужно было теперь встать с нее и куда-то идти. Так люди иногда просыпаются утром на работу, с отвращением и тревогой. Он встал, пошел вслед за спиной Тери, и страх снова начал забираться ему в душу.
В густой темени за колонной, под образом святого распятия, Теря остановился и ждал его.
– Что, что такое с ней? – громко зашептал Сизов. Это были последние слова в его жизни.
Вместо ответа длинное лезвие ножа Тери прошло наискось через его кишечник, пронзило желудок и уткнулось в правую почку. Сизов громко выдохнул и согнулся.
– Простите меня, профессор… – сказал негромко Теря. – Бог есть, я знаю, и я читал – он в каждом… Простите.
Теря рывком выхватил окровавленный нож из живота и сразу ударил им под левое нижнее ребро Сизова. Лезвие рассекло сердце и глубоко вошло в левое легкое. Сизов начал оседать вниз. Теря рывком выхватил снизу нож и свободной рукой слегка отпихнул от себя падающее тело. Сизов, как мокрый ватный тюфяк, согнулся сначала пополам, потом тяжело и беззвучно опустился на каменные плиты. Историк Сизов не успел послать свою последнюю статью в журнал, и раскрытая им тайна утерянной подземной библиотеки царя Ивана Грозного навсегда умирала вместе с ним.
Теря бросил нож Сизову на живот, потом нагнулся и аккуратно снял с его рукояти намотанный полиэтиленовый мешочек и сунул себе в карман. Затем он еще нагнулся над дрожавшим Сизовым, похлопал его по карманам, вынул из них бумажник и паспорт. Про мобильный телефон Сизова Теря просто забыл. Из-за колонны Теря вышел медленным и степенным шагом. Склонив молитвенно голову, не спеша, он скрылся за тяжелыми дубовыми дверями.
На виллу Карло с Терей уже не заезжали. Теря набрал только номер Марио и сказал ему в трубку: «Окей». В аэропорту Рима они сдали машину на хранение в многоэтажный гараж и сразу пошли на регистрацию.
Несмотря на то, что дон Спинноти чувствовал себя в последние дни очень бодро, теперь же, в самолете, он почувствовал себя просто отвратительно, – то ли от перепада давления при взлете, то ли так подействовали разговоры со знакомыми чиновниками в Риме. Его сердце начало в самолете колотиться, или, точнее, дергаться, с удвоенной скоростью. С собой у него всегда имелся маленький приборчик для измерения давления и пульса, на батарейках. Им он несколько раз в день сам замерял себя, натягивая широкую ленту на бицепс. После взлета он тоже натянул себе эту ленту. Давление было высокое, но терпимое, и только пульс у него достигал 120 ударов в минуту, как у бегуна. «Дон» замерил себе пульс еще и пальцами на запястье, по часам: на руке он оказался в два раза меньшим. Значит, остальное добавляли хаотично трепетавшие его два предсердия: приборчик замерял все сокращения сердца вместе. Его болезнь так и называлась, – если в переводе с медицинской или больничной латыни, – «трепетание предсердий».
Даже с этим можно было вполне жить, и он жил так годами, если бы не одно обстоятельство. Оба его предсердия, «трепеща», взбивали, как будто миксером, его старую густую кровь. Образовавшиеся, как при взбивке масла, сгустки накапливались в сердечных карманчиках, – каких-то там «ушках». При сильном и неожиданном волнении, с первыми сильными ударами сердца, эти сгустки или тромбы могли вылететь из «ушек» и попасть через несколько секунд в легкое или в мозг. В первом случае смерть наступала мгновенно, во втором, – сразу случался инсульт, потеря сознания, паралич, и так далее по предсмертной программе.
Поэтому самым важным было сейчас «дону» успокоиться, подумать о чем-нибудь приятном и принять еще одно лекарство.
Карло сидел в кресле, притихший и скучный. Как только он сдал на регистрации сумку со своими боевыми ножами, так настроение у него сразу испортилось. Он почувствовал себя совершенно беззащитным, как будто раздетым. Такое не случалось с ним раньше, потому что он давно не летал, – ножи всегда были при нем, даже в постели. Скучно ему еще было оттого, что ему приказали молчать, не открывать рот с его итальянским и смешливым языком до самого возвращения, а он так любил смеяться.
Теря летел в Москву со смешенными чувствами. Он еще не совсем отошел от нервного напряжения в церкви. Возбуждение почти прошло, но осталось, как похмелье, беспокойство.
Он достойно выполнил приказ Марио, он заслужил похвалу, жаждал ее, он убивал ради этого. Но Марио, когда Теря после церкви сказал в свою трубку «Окей», добрым слово ему не ответил. Хуже того, он еще раньше приказал Тере молчать обо всем в самолете, и чтобы ни слова об этом старому «дону». Теперь Теря сидел в самолете от «дона» через ряд и думал только об этом. Он убил и молчит. Старый «дон» не простит ему это молчание. Он никому не прощает, ведь это – измена. Так пусть теперь только Марио станет ему «доном», он будет предан ему, как собака!
