Тут, как мне кажется, следует сделать одно небольшое отступление, чтобы внести ясность. Факты, раскрытые Лидией Руслановой на следствии, носили не такой уж сенсационный характер. В стране к тому моменту начинался процесс переосмысления ценностей, рушились созданные первыми большевиками-революционерами стандарты на воззрение о накопительстве и стяжательстве. На смену первым большевикам-идеалистам приходили другие — большевики-материалисты. Это уже потом всех их смешали в одну общую кучу — в назидание потомкам. Для такой переоценки ценностей существовали реальные обстоятельства. Во-первых, многие вернулись «оттуда», а «там» они смогли воочию убедиться, как на самом деле живут представители загнивающего капитализма. Во-вторых, железный занавес начинал понемногу приоткрываться, в столице устраивались многочисленные правительственные приемы, на которых присутствовали иностранцы. Время вынужденного пуританства, уходило в прошлое. Нужно было создать видимость всеобщего благополучия в условиях единственно верного и справедливого общественного строя. Поэтому власть имущие и те, которые в первую очередь обслуживали эту власть, — артисты, певцы, композиторы, художники и т. п. — получили право на некоторую роскошь. Но, как водится, они тут же бросились из одной крайности в другую. По-человечески это понять можно: неуверенные в завтрашнем дне, они стремились в кратчайшие сроки захватить как можно больше ценностей. Однако, у этой медали была и оборотная сторона: значительная часть населения, существовавшая по «единственно правильным и справедливым» законам такого же общества, не могла позволить себе подобную роскошь. Благо, эта значительная часть была занята восстановлением народного хозяйства и по сути расчищала страну от руин. Но и ей необходима была подачка, чтобы не утратилась иллюзия справедливости общественного строя. Такой подачкой явилась денежная реформа 1947 г., о несостоятельности (и даже вредности для класса рабочих) которой говорил опальный генерал Терентьев. Карточная система была отменена, люди начали получать зарплату, на которую могли — если не брать в расчет все связанные с этим трудности — приобретать все, что заблагорассудится.
Вот как описывает эту ситуацию Бенедикт Сарнов в своей книге «Смотрите, кто пришел»:
«Я вспоминаю один замечательный разговор.
У меня был сосед — Иван Иванович Рощин. Он был когда-то подручным маляра, потом маляром, потом мастером. Брал Зимний. Вступил в РКП. На гражданской потерял ногу. Потом кончил не то ком-, не то промакадемию и стал ответственным работником. Он занимал важный пост в каком-то главке, и поэтому за ним каждое утро приезжала машина.
Иван Иванович любил поговорить на разные отвлеченные темы. Например, о том, как легко давались ему науки. Особенно философия. К философии он питал особую склонность. Он даже намекал иногда, чуть смущенно улыбаясь, что именно в занятиях философией, а не Главсоли или Главхлебе лежало истинное его призвание. Но — ничего не поделаешь! Партия бросила его в Главсоль, а для коммуниста воля партии — закон.
Шел 1945 г., последний год войны, первый год мира. Вероятно, именно в этом году для всех уже стало ясно, что башмак окончательно стоптался на ноге. Именно тогда,
Это было время, когда с государства нашего, «первого в мире государства рабочих и крестьян», слетели последние фиговые листки. Люди, стоявшие у власти, стали жадно хапать все что ни попадя — квартиры, дачи, машины, ковры, мебельные гарнитуры, каракулевые шубы, люстры, хрустальные вазы, сервизы, отрезы… Может быть, иным из них (или их женам) случалось это делать и раньше, но никогда еще они не делали это так нагло и открыто, в сознании своего святого права на все эти простые и грубые ценности жизни.
И вот как-то раз я заговорил с моим соседом Иваном Ивановичем Рощиным на эту тему. С дурацкой горячностью своих семнадцати лет я говорил о том, что коммунисты стали перерожденцами. Куда девался, орал я ему, благородный идеализм вашей юности?! Во что превратились бескорыстные коммунары, готовые идти на любые лишения, для блага народного?! Как не стыдно этим нынешним хапугам носить высокое и славное звание коммунистов?!
Иван Иванович сперва слушал меня довольно благосклонно. Да я, признаться, на это и рассчитывал, ведь он как-никак был не из нынешних, а из тех, прежних.
Но при слове «идеализм» лицо его вдруг изменилось: выражение его стало жестким, отчужденным.
— А мы — материалисты! — веско оборвал он меня. — Мы никогда и не выдавали себя за идеалистов.
На меня словно опрокинули ушат холодной воды.
