Прошло совсем немного времени с момента оглашения приговоров опальным генералам, и почти все они вернулись к своей прежней жизни. В марте 1953 г. Жуков стал первым заместителем министра Вооруженных Сил СССР. В июне того же года были расстреляны Берия, Абакумов… Еще месяц спустя, все дела генералов, проходящих по делу о «государственной измене» были пересмотрены Военной коллегией в новом составе. И новый председательствующий генерал Чепцов вынес вердикт об освобождении генералов из-под стражи. Лидия Русланова вернулась в Москву в августе 1953 г.
Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — сила.
Свобода — это возможность сказать, что дважды два — четыре. Если дозволено это, все остальное отсюда следует.
Передо мной лежит одна из моих самых любимых книг — роман Джорджа Оруэлла «1984». Я перелистываю страницы и не могу удержаться, чтобы снова не перечитать их. Как все верно. И вот, я забываю о том, что читаю книгу. Мне кажется, что я продолжаю размышлять о проблемах моей страны, о ее прошлом, настоящем и будущем. Чумная бацилла коммунизма очень трудно поддается искоренению, потому что она поражает все — внешние и внутренние — органы общества. Она — ложь. Она — голая теория, не подтверждающаяся практикой.
Океания, описанная Оруэллом, — не конкретная страна, живущая по абсурдным законам; это территория, над которой властвует диктатура. Старший. Брат — это Система, вынужденная воспроизводить себя многократно, чтобы не погибнуть. Внутренняя партия — это те, которые работают на эту Систему и которые заинтересованы в том, чтобы она не погибла. Ну, а пролы, — это все остальные, т. е. — народ.
«Если есть надежда, то больше ей негде быть: только в пролах, в этой клубящейся на государственных задворках массе, которая составляет восемьдесят пять процентов населения Океании, может родиться сила, способная уничтожить партию. Партию нельзя свергнуть изнутри. Ее враги — если у нее есть враги — не могут соединиться, не могут даже узнать друг друга. Даже если существует легендарное Братство — это не исключено, — нельзя себе представить, чтобы члены его собирались группами больше двух или трех человек. Их бунт — выражение глаз, интонация в голосе; самое большое — словечко, произнесенное шепотом. А пролам, если бы они только могли осознать свою силу, заговоры ни к чему. Им достаточно встать и встряхнуться — как лошадь стряхивает мух. Стоит им захотеть, и завтра утром они разнесут партию в щепки. Рано или поздно они до этого додумаются. Но!..»
Так размышлял главный герой романа Уинстон, внутри которого уже созревал бунт против несправедливого устройства жизни. Он полагался на пролов — народ. Он свято верил в то, сто пролы могут что-либо изменить. Давайте посмотрим, что из этого вышло:
«Он вспомнил, как однажды шел по людной улице, и вдруг из переулка впереди вырвался оглушительный, в тысячу глоток, крик, женский крик. Мощный, грозный вопль гнева и отчаяния, густое «А-а-а-а!», гудящее, как колокол. Сердце у него застучало. «Началось! — подумал он. — Мятеж! Наконец-то они восстали!» Он подошел ближе и увидел толпу: двести или триста женщин сгрудились перед рыночными ларьками, и лица у них были трагические, как у пассажиров на тонущем пароходе. У него на глазах объединенная отчаянием толпа будто распалась: раздробилась на островки отдельных ссор. По-видимому, один из ларьков торговал кастрюлями. Убогие, утлые жестянки — но кухонную посуду всегда было трудно достать. А сейчас товар неожиданно кончился. Счастливцы, провожаемые толчками и тычками, протискивались прочь со своими кастрюлями, а неудачливые галдели вокруг ларька и обвиняли ларечника в том, что дает по блату, что прячет под прилавком. Раздался новый крик. Две толстухи — одна с распущенными волосами — вцепились в кастрюльку и тянули в разные стороны. Обе дернули, ручка оторвалась. Уинстон наблюдал с отвращением. Однако, какая же устрашающая сила прозвучала в крике всего двухсот или трехсот голосов! Ну почему они никогда не кричат из-за чего-нибудь стоящего!
Он написал:
«Они никогда не взбунтуются, пока не станут сознательными, а сознательными не станут, пока не взбунтуются».
