— Здорово ты утешаешь! — мрачно усмехнулся Авангард. — Теперь можно спать спокойно!
Но и спать уже не хотелось. Не помогла даже испытанная «щучка». Он был недоволен собой. Недавно Башкатов прочитал ему лекцию под интригующим названием: «Что такое тоска и скука и как с ними бороться». Тоном заправского лектора, обращаясь к воображаемой аудитории, Еремей Петрович Башкатов излагал свои воззрения.
— Скуку называют зеленой! — говорил он. — Против зеленой скуки применяются, так сказать, домашние средства: анекдоты, семечки, игра в дурачка, в лото — кто во что горазд!.. А вот тоска — это дело другого сорта! Бывает она сердечная, окопная и дорожная… Наряд у этой дамы свинцово-черного цвета, как у грозовой тучи! Семечки и анекдоты на нее не действуют! Единственное верное средство против нее — это не замечать, не знаться с ней. Бывает, например, встретится где-нибудь назойливая соседка! Она к тебе липнет, как банный лист, что-то дудит без конца в ухо, а ты иногда произносишь из вежливости: «Угу!», «Во-во!», «Совершенно верно!» — а сам в это время думаешь свое. Но стоит только дать слабинку, и ты влип, как муха! Она узнает твой адрес, ты понесешь ее чемодан и многое другое…
Авангард слушал эту поучительную лекцию, которой Башкатов бросал вызов «назойливой соседке», и с горечью признавался себе, что он все-таки слабоват! А ведь он воспитывал в себе волю и выдержку. Он уславливался, например, со своим закадычным дружком Васей Гусаровым сутки не пить воды и выдерживал это испытание. Однажды он переночевал на заброшенном кладбище, которого другие боялись даже днем. Он считал себя способным на многие выдающиеся деяния, но бывают же на свете люди, не созданные, чтобы сидеть и ждать!
Именно это занятие ему не под силу.
Он достал кисет, свернул «доблестную самокрутку», как выражался Башкатов. После затяжки чуть не затошнило от отвращения — точно первый раз взялся курить. Еще раз затянувшись колючим дымом, он швырнул самокрутку в дверную щель. Ломило виски, во рту было противное ощущение сухости. По-видимому, он ухитрился еще и простудиться. И главное, хотелось жаловаться, хотелось сказать Башкатову, что он чувствует себя скверно, гнусно…
Он сжал кулаки, свирепо сдвинул брови — не будет этого никогда! Башкатов удивленно посмотрел на него, и это вызвало прилив раздражения. Уже не хотелось жаловаться. Наоборот, возникло желание найти какие-то резкие, обидные слова, задеть Башкатова, но он устыдился этого дикого желания и, натянув кожанку, пошел на вокзал.
Падал хлопьями мокрый снег. Он лежал толстым ватным слоем на крышах вагонов. Казалось, что они стоят здесь уже очень давно и будут стоять до тех пор, пока их не занесет совсем… Неужели кто-то помнит об этом поезде на глухой станции?!
У входа на телеграф стоял часовой в травяного цвета шинели, в тяжелых ботинках с обмотками; в руках у него была винтовка с трехгранным штыком. Из телеграфной комнаты доносилось лихорадочное постукивание, звонки, завывание телефонной вертушки.
Из дверей вышел комендант поезда — необычайно широкоплечий человек в коротком овчинном тулупе, опоясанном блестящим ремнем с портупеей. Авангард с напускным равнодушием скользнул взглядом по его крупной фигуре — он давно мечтал о таком великолепном снаряжении. К коменданту подошел какой-то человек в старорежимной крылатке, с металлической пряжкой на горле, приложил руку к козырьку.
— Разрешите обратиться с вопросом?! Я — Караулов, пассажир вверенного вам состава!.. Скажите, пожалуйста, когда пойдет поезд?!
Этот вопрос прозвучал поистине великолепно.
— По расписанию должен отойти в двенадцать восемнадцать, но боюсь, что опоздает! — ответил комендант с полной серьезностью и подмигнул Авангарду.
— Благодарю вас! — вежливо сказал человек в крылатке и направился к своему вагону. На спине у него висел безобразный черный мешок.
Нет, жизнь не затихает ни на секунду! Люди шутят и терпеливо ждут. Настойчиво звучат голоса у телефонных аппаратов, и стучит телеграфный ключ.
Башкатов, чутко дремавший на краешке нар, вскочил, рванул двери. Что-то пробормотал со сна Авангард и снова тяжело задышал полуоткрытым ртом.
Белесое утро оседало на землю. За снежными полями, над черной, точно проведенной тушью линией горизонта, просвечивало багрово-красное пятнышко. Оно как будто передвигалось, меняло очертания, пульсировало, раздирая вокруг себя оранжевый нимб. «Пожар, — подумал Башкатов. — Далеко!»
Непрерывно звонил станционный колокол, будоража спящих. К вокзалу тянулись потревоженные, встрепанные фигуры; некоторые одевались на ходу.
Человек в матросском бушлате, перевитом пулеметными лентами, возвышался у колокола; его беспорядочно окружали люди с винтовками. Рядом, на длинной скамье, стояли самодельные носилки, покрытые грубым деревенским рядном, и лежала груда винтовок.
Колокол умолк. Высокий пулеметчик обвел взглядом молчаливых людей, собравшихся вокруг.
— Граждане! — крикнул он. — Глядите все! Невыносимо глядеть, а нужно!.. Вот!
