Час за часом ходил Авангард возле теплушек — туда и обратно, без остановки: за пепельно-серыми полями медленно угасало зарево — точно неровно растерли сиреневую краску над черной полоской леса. Куда-то в ту сторону ушел Башкатов с винтовкой. Авангард сжимал тяжелые горящие веки. Глубоко под ними ворочалась боль, стучала в виски. Он шагал и шагал — туда и обратно, сжимая кулаки до хруста, чтобы не думать об этой тупой, ноющей боли.
Безмолвный черный поезд точно примерз к насыпи; кое-где в окнах слабо мерцали коптилки. Одинокий слезящийся фонарь со скрипом покачивался на столбе. Авангард изредка вглядывался в него и отворачивался. Вот так начиналась в детстве корь: мать шила; песня тянулась за иглой, и он смотрел на лампу. И вдруг желтый огонек зажегся у него в крови.
Сколько прошло времени, как ушел Башкатов?! Мучительно долго тянется час, а день проходит — нет, пролетает — удивительно быстро. И вот как будто набросили на глаза темный платок — уже ночь!..
А потом начинает блекнуть свет в единственном освещенном окне на вокзале, потому что к нему незаметно подступает серый рассвет. Теперь уже видно, как люди-тени выползают из вагонов, разминаются, тоскливо вглядываются в небо, бродят по занесенным рельсам, набирают снег в чайники и ведра.
Авангард остановился у дверей теплушки, прикоснулся спиною к доске. Невыразимо тяжелая усталость давила на плечи. Зевота сводила скулы, раздирала рот, и он бесконечно зевал с каким-то звериным завыванием. Ничего не хотелось на свете, ничего — только спать! Жар и озноб проходили по телу крупной дрожью.
Он почувствовал, что надо сделать какое-то последнее, отчаянное усилие, чтобы остаться на поверхности — жить, смотреть, охранять вагоны, — иначе он провалится куда-то вниз, в яму…
Он поднял руки, вцепился в дверные поручни. Свинцовая тяжесть давила его к земле…
Потом он открыл глаза. Закостеневшие пальцы мертвой хваткой сжимали холодную железную скобу. Он попытался разжать их и застонал. В ту минуту он ничего не знал об окружающем мире и висел сейчас на онемевших пальцах, по кусочкам восстанавливая свои связи с жизнью.
Пальцы зашевелились. Скоба отпустила его, и он шагнул вперед как слепой. С огромным усилием, точно взбираясь на крутой подъем, сделал еще несколько шагов, покачнулся, взмахнул руками и пошел туда и обратно, как маятник, которому толчком не дали остановиться. «Пломбы!» — сверкнуло вдруг в оживающем сознании. Бешено заколотилось сердце; каждый удар больно отдавался во всем теле. Нет, пломбы в полном порядке! Так что же его мучает сейчас?
Он медленно прошел вдоль вагонов, разглядывая свинцовые пуговички, припаянные к проволоке, напряженно стараясь вытянуть из памяти что-то тревожащее, полузабытое…
И вдруг он вспомнил: недавно, может быть, несколько минут назад, он видел какого-то человека в черных перчатках, который крался к вагону с острогубцами в руке; вспомнил, как обдало его сухим жаром с головы до ног…
— Значит, я все-таки спал? — сказал он вслух. — И даже видел сон! Плохо! Безобразие!
Голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Во рту металлический привкус, живот переполнен. Шатаясь, он обошел теплушку, сполз с насыпи в заиндевевшие кусты. Темное небо было над ним, кружок луны просвечивал, как незаштопанная дыра. Между буферами теплушек замигал зеленый фонарик.
Авангард торопливо полез обратно по насыпи, уже видя перед собой оживленное лицо Башкатова…
— Это наркомпродовские? — спрашивал чей-то незнакомый голос. — А кто же тут имеется?
— Здесь! — хрипло крикнул Авангард и полез через буфера, с трудом удерживаясь, чтобы не свалиться.
Он увидел человека в длинной кавалерийской шинели, в шапке с нашитой звездой, в очках с толстыми стеклами. Рядом стоял главный с зеленым фонариком. Авангард выпрямился, сделал несколько нетвердых шагов.
— Документы! — произнес военный.
Негнущимися, чужими пальцами Авангард полез в карман, достал конверт.
— Ну-ка, посвети! — сказал военный и стал просматривать бумаги, возвращая их Авангарду одну за другой.
Потом он вынул из полевой сумки какой-то бланк, склонился над ним.
— Здесь кто сопровождающий? Товарищ Башиков?
— Башиков?! — переспросил Авангард. — Нет, Башикова здесь нет… Здесь Башкатов!.. А что? Как там дела?
Упоминание о Башкатове, звук его фамилии обрадовали, как будто он уже видел шагающего к вагону Еремея Петровича. Ему даже захотелось улыбнуться. Отныне быть Башкатову Башиковым!
— Значит, перепутали несколько букв! — сказал военный, не отвечая на вопрос. Он в упор взглянул из-под стекол на Авангарда. — Вы что, товарищ, больны?!
Авангард посмотрел на два блестящих стекла, уцепившихся дужками за складку переносицы. «О, даже на вы!» — подумал он. Кажется, это было с ним впервые в жизни. Наверно, все люди, которые носят очки, очень вежливы…
— Нет, я не больной! — ответил Авангард и сам удивился, до чего убедительно прозвучали у него эти слова. — Вот… жду товарища!
— Ждете товарища, — повторил военный.
В это время с платформы закричали:
— Смирнова-а! На прово-од!
Военный побежал через рельсы.
