Здесь же было совсем другое. Ему предстояло знакомство с «грозным московским диктатором», как нередко называли Ленина на страницах мировой прессы. Начиная с семнадцатого года это имя печаталось, произносилось, склонялось непрестанно. Его упоминали в статьях, речах, проповедях президенты, министры, дипломаты, духовные особы самых высших рангов. Это имя, короткое и звонкое, одинаково звучащее на всех языках, появлялось на знаменах и плакатах, которые носили с собой демонстранты, в толпах бастующих шахтеров, портовых грузчиков, даже в колоннах протестующих против чего-то конторских барышень. Не существовало в эти годы другого имени, которое приобрело бы такую небывалую, всесветную известность. Не было человека на земле, о котором распространялось бы столько противоречивых суждений, сведений, легенд, иногда просто фантастических.
Все это глухо доходило до профессора Борхарда сквозь стены клиник и лабораторий, где он работал. Его интересы лежали совсем в другой области, не, оказывается, и у него сложился в голове какой-то свой, не очень ясный образ знаменитого вождя большевиков — что-то подавляюще-сильное, даже физически воплощенное в какую-то мощную фигуру.
И так же, как это было с сотнями людей до него, он был поражен в первую же минуту, когда невысокий коренастый человек, сугубо интеллигентного и очень скромного вида, взял из его рук снятый плащ, чтобы повесить на круглую вешалку, и произнес несколько любезных слов.
Их представили друг другу, и было удивительно, что хозяин тоже счел нужным назвать свою фамилию. Профессору сообщили, что Ленин хорошо знает немецкий, но слово «хорошо» в этом случае не подходило. Ленин говорил по-немецки свободно и легко, и Борхард не удержался, чтобы не выразить приятного удивления.
— Я изучал немецкий с детства — дома и в гимназии, — улыбнулся Ленин. — Много лет провел в эмиграции, жил в Берлине, Мюнхене. Постоянно читал немецкие книги, журналы, газеты… и сейчас читаю.
Господин Семашко, народный комиссар здравоохранения, что соответствует у Советской власти посту министра, находился тут же. И он тоже недурно владел немецким и, как вскоре выяснилось, был опытным и знающим врачом.
Переводчик не потребовался, и это очень оживило и облегчило общую беседу.
Прежде всего Ленин расспросил со всеми подробностями, как себя чувствует герр профессор в Москве: хорош ли номер, исправно ли работает лифт, какова ресторанная кухня? Если что-нибудь не так, просьба сказать об этом без стеснения.
Видно было, что эти расспросы не являются данью вежливости, принятой в подобных случаях; на лице его появилось довольное выражение, когда он услышал, что все «так» и лучшего желать не надо. Разговаривая, он, как видно, даже мысли не допускал, что кто-то в его присутствии может испытывать стеснение, неловкость. Не вызывало сомнения, что он и здесь был абсолютно искренним, иначе это не оказывало бы такого неотразимого действия.
Борхард почувствовал это на себе в полной мере. Не осталось даже тени от того напряжения, с каким он входил сюда. Теперь можно было спокойно приступить к цели визита, и он попросил разрешения у господина премьера задать несколько вопросов относительно его самочувствия.
Ему показалось, что при слове «премьер» в глазах Ленина на секунду блеснула веселая искорка, потом он сказал, что всегда затрудняется, когда врачи спрашивают его о самочувствии. Нет практики жаловаться, улыбнулся он, поскольку болеть приходилось мало. Было воспаление легких, был тиф, и вот, после ранения, пришлось лежать некоторое время. Всю жизнь он считал себя достаточно здоровым человеком. А сейчас, пользуясь случаем, он хотел бы переговорить с профессором вот о чем…
Он помедлил, с пристальным вниманием поглядел на профессора, точно пытаясь заранее определить, как отнесутся к его словам, и сразу посерьезнел.
— У нас имеется большая группа людей, — сказал он, — занятая исключительно сложной, ответственной работой. Здоровье многих из них подорвано длительной подпольной борьбой с царизмом, тюрьмами, ссылками, тягчайшими годами недавней гражданской войны. И сейчас они продолжают работать в небывало трудных условиях, с напряжением всех душевных и физических сил, не считаясь ни со временем, ни с возрастом, ни со своим здоровьем. И вот последствия этой непомерной траты: болезнь, которая почти официально называется «советской». Наши врачи так и пишут в диагнозе: «советская болезнь». Европейской медицине она, наверное, неизвестна…
Борхард кивком головы подтвердил: неизвестна. «Удивительное вступление к разговору о собственном самочувствии».
