— Наша большая беда в том, — продолжал Ленин, и в голосе его почувствовалось волнение, — что этих людей почти невозможно заставить не только лечиться, но просто отдохнуть, хотя бы ненадолго прервать работу. Но сейчас у нас создана высокоавторитетная медицинская комиссия с большими правами — вплоть до принуждения в дисциплинарном порядке. Кто уклоняется от обследования, от выполнения врачебных предписаний — того к ответу! Иначе ничего от них не добьешься. Они у нас такие! А разговор наш, — добавил он, — имеет корыстную цель: не сочтет ли профессор возможным несколько задержаться в Москве и принять участие в работе упомянутой комиссии? Здесь, весьма кстати, и нарком здравоохранения. Можно немедля все обсудить, если у профессора нет возражений.
Есть возражения или нет возражений? Поворот был слишком неожиданным, чтобы сразу найти ответ. В разговор вступил Семашко. Он то говорил по-русски, то переходил на немецкий, но Борхард все понимал.
— Ваше предложение, Владимир Ильич, безусловно следует обсудить. Участие в комиссии профессора Борхарда очень помогло бы нам. Но начнем мы с вас, Владимир Ильич! Я думаю, что именно вы являетесь основателем «советской болезни». Поэтому и приступим к делу. Ознакомим профессора с рентгенограммами, затем осмотр…
Борхард посмотрел на Семашко, на Ленина. Он видел, как Ленин развел руками, точно желая сказать: молчу, молчу…
«Сделал замечание премьер-министру!.. Однако!» Доктор Розанов достал из конверта пачку рентгенограмм. Здесь были и давнишние — сразу после покушения, — и совсем новые, апрельские. Пули виделись отчетливо. Одна сидела близко к поверхности над правым грудинно-ключичным сочленением, вторая глубоко в области левого плеча. За четыре года произошло небольшое их смещение. В соседних тканях ничего подозрительного не отмечалось.
— Свинцовое отравление, — сказал Ленин. — Очень много слышу о нем в последнее время. А ведь есть много людей, которые всю жизнь носят в своем теле осколки, пули… и без ущерба для здоровья. Я хочу добиться ясности! Скажите, профессор, допускаете вы, что на меня действует свинцовое отравление?
— Во всяком случае, нет оснований утверждать, что оно не действует.
— Значит, операция?
Борхард поглядел на доктора Розанова.
— Владимир Ильич, — сказал Розанов. — Надо испробовать и это средство. Возможно, что результат будет благоприятный. Полагаю, пока мы можем ограничиться одной пулей… вот этой, шейной…
— Разумно! — подтвердил Семашко.
— Что же, делать так делать! — Ленин усмехнулся. — Мне теперь деваться уже некуда. Слишком много народу вовлеклось в это дело, — конечно, с самыми лучшими намерениями. Только хотелось бы поскорее покончить с этим.
— Назначим на завтра, — сказал Розанов. — У меня в хирургическом. Солдатенковская больница. Время уточним. Оперирует профессор Борхард. Надеюсь, что мы быстренько отпустим вас домой. Будете у нас амбулаторным больным… Ваше мнение, профессор?
— Операция есть операция! — хмуро ответил Борхард, старательно протирая очки. Делать операцию такому лицу в какой-то заурядной городской больнице?! Это невозможно, недопустимо, но… У немцев тоже есть пословица, сходная с русской, — о монастыре, в который не ходят со своим уставом, — только звучит она иначе.
— Вот теперь, если позволите, поговорим о комиссии, — обратился к нему Семашко.
Ленин встал с кресла, подошел к ним. Вблизи лицо его казалось старше, и было видно, что он плохо спит и что у него часто болит голова. Борхард вспомнил вдруг газетную заметку, которую читал в поезде: этот номер газеты приехал вместе с ним в Москву. В заметке сообщалось «от собственного корреспондента», что Ленин «утопает в азиатской роскоши» и что на одни фрукты, которые достаются для него, ежедневно затрачивается тысяча долларов.
— Кхрм! — Борхард произнес этот звук довольно громко и неожиданно для себя.
— Что? Простите, не расслышал. — Ленин чуть нагнулся к нему.
— Я охотно приму участие в этой комиссии, — быстро сказал Борхард.
— Отлично, отлично! — Ленин крепко потер руки. — И вы там, пожалуйста, построже, построже. Они у нас такие, знаете ли…
— В таком случае я вас похищаю, профессор, — сказал Семашко. — Мы сейчас поедем в комиссариат, а доктор Розанов нас проводит. По дороге обо всем договоримся…
Больница, название которой нелегко было произнести — «Зольдатьенковскайа», — находилась в той части Москвы, где преобладали деревянные дома с резными окошечками, беспорядочно разросшиеся деревья, огороды, уже успевшие густо зазеленеть.
Доктор Розанов, встретивший Борхарда у входа в хирургический корпус, не без удивления посмотрел на чемодан, который был выгружен из автомобиля с помощью шофера. Профессор поблагодарил и сказал, что дальше понесет сам. «Не помочь ли? Позвать санитара?» — осведомился Розанов, поглядывая на профессора, волочившего чемодан по коридору. «О нет, нет, большое спасибо, — поспешно ответил Борхард, — он совсем не так тяжел, как это можно подумать».
