Доктор промолчал. Это был в высшей степени тактичный, поистине воспитанный человек — профессор оценил это. Он не позволил себе самой незначительной шутки, иронического взгляда даже в ту мучительно-неловкую для Борхарда минуту, когда был открыт загадочный чемодан. Он только заметил, что со стороны профессора было очень любезно позаботиться обо всем, что может понадобиться для операции — не забыты даже перчатки, ножницы, скобки, — но профессор может убедиться, что здешний хирургический кабинет обеспечен всем необходимым.
Действительно, было достаточно беглого взгляда, чтобы согласиться с этими словами. Борхард стоял возле открытого чемодана, беспомощно опустив руки. Доктор Розанов тотчас перевел разговор на другое…
Еще вчера профессор Борхард был бы не в состоянии представить себе, что приезд всемирно известного политического деятеля, главы правительства, может пройти так незаметно. Но теперь он видел, как говорится, собственными глазами, как Ленин, в сопровождении одного лишь комиссара Семашко, пришел в хирургическое отделение. Вероятно, далеко не все работники больницы знали о его присутствии.
В Европе этому не поверили бы, это было непостижимо, но Борхард уже понял, что для занятого человека, приехавшего в эту страну, может существовать только один вариант: заставить себя поменьше удивляться, иначе будет затрачено слишком много времени. На этом он и остановился…
Ленин был оживлен, он подшучивал над торжественным видом врачей. В первую очередь это относилось, конечно, к профессору Борхарду. Профессор был облачен в просторный, накрахмаленный до хруста халат — единственная вещь, которую он достал из злополучного чемодана.
Больного провели в комнату за операционной. Борхард, сумрачно молчавший, вдруг сказал Розанову:
— Делайте операцию вы, а я вам поассистирую… Я вас прошу.
Розанов быстро взглянул на него: волнуется. Не может этого скрыть.
— Я думаю, профессор, мы будем действовать с вами, как условились. Позвольте уж мне оставаться ассистентом…
Борхард махнул рукой и отошел.
— Смотрите, даже операционный стол, — сказал Ленин, уже подготовленный по всем правилам к операции. — А я думал, признаться, что это будет вроде удаления зуба. Ведь пуля-то, вот она, — он потрогал шею повыше ключицы. — Только надрезать немного, она и выскочит… пулей!
— Придется на стол, Владимир Ильич, — коротко ответил Розанов. Ему передалось волнение Борхарда.
— Начнем, профессор?
Сделан укол. Бесшумно движется операционная сестра. Скальпель профессору!
Он работает стиснув зубы. Вот пуля, вынутая из рассеченной оболочки. Накладываем швы! Повязка. Всё!
И только сейчас доктор и сестра заметили, что у профессора мелко дрожат пальцы. Он прошел к умывальнику, смочил полотенце, отер лоб, щеки.
— Оперируемый вел себя превосходно! Чуть-чуть морщился! — сказал Розанов.
— Очень неприятное ложе, — Ленин был так же оживлен, только немного побледнел. — Знаете, замечательно быстро сделали! Как говорится, ахнуть не успел. Всем спасибо! Стало быть, финита?
— Нет, Владимир Ильич, еще не финита! Будем заполнять историю болезни. Садитесь, пожалуйста.
— Бог мой, и здесь писанина, да еще сколько, — говорил Ленин, отвечая на вопросы и наблюдая, как царапает перо по шершавой бумаге. — И это все нужно?
— Говорят, что нужно, Владимир Ильич!
— Очень много у нас пишут, — вздохнул Ленин.
Покончив с историей болезни, Розанов убрал ее в ящик, сунул руку в карман, достал ватку и, вынув из нее продолговатый кусочек свинца, положил его на стекло, покрывавшее стол.
Все молча смотрели на этот зловеще-серый кусочек. На его тусклой, будто сморщившейся поверхности были отчетливо видны неровные, крестообразные надрезы. То, что каких-нибудь пятнадцать минут назад было только «чужеродным телом» на рентгеновском снимке, стало той самой пулей, которой хотели убить Ленина, и это сразу вернуло всех к тому августовскому дню, когда миллионы людей как будто разом задержали дыхание.
Мучительно долго составляли врачи первый бюллетень (среди них были Семашко и Розанов). Они не знали, что будет впереди, но нельзя было не оставить людям хотя бы крошечную надежду…
И профессор Борхард тоже кое-что вспомнил об этом дне, хотя и далекой была от него «сенсация века», — как захлебывались газеты, помещая ее под невиданного размера заголовками. Он вспомнил, как сотрудница хирургической клиники, которой он руководил, собирала в тот день подписи среди врачей и служащих, чтобы отправить телеграмму в Кремль с пожеланием Ленину скорейшей поправки. К руководителю клиники она не зашла.
Положив пулю на ладонь, Розанов тихо сказал:
— Вот… надрезы. Разрывная. Если бы ударилась о кость — распалась бы! Но она застряла в мягких тканях… Трудно сказать, какая страшнее — эта или другая, которую мы решили не трогать.
Из банки, стоявшей на хирургическом столике, он вытащил обрывок тончайшей, почти незаметной шелковой нити.
— На такую ниточку прошла от крупных сосудов. Мы, врачи, так и говорили: счастливый ход пули!
