И все же одна отвратительная, по мнению Гэджа, привычка у Бурого мага имелась: иногда — особенно по утрам, хлопоча у печи, — Радагаст, к ужасу Гэджа, начинал петь. Орк накрывал голову соломенным тюфяком, но это помогало мало: пел Бурый маг всегда звучно и от души, а, поскольку ни слуха, ни голоса у него не было никакого, эти вокальные упражнения для невольных слушателей являлись испытанием не из лёгких. Слушать каждое утро несколько первых строф заунывной «Баллады о Лютиэн» (Радагаст не баловал гостей разнообразием репертуара) было делом поистине мучительным, и наконец Гэдж не выдержал и с раздражением поинтересовался у Гэндальфа, чем же так привлекает Бурого мага эта нудная и в высшей степени незатейливая песнь. На что волшебник, посмеиваясь, отозвался безмятежно:
— Не обращай внимания. Не то чтобы эта баллада Радагасту очень уж нравилась, просто как раз в это время он ставит на огонь кастрюльку, чтобы сварить яйца. Так вот, после первых трех куплетов яйца к завтраку получаются аккурат всмятку, а после пяти — вкрутую. Понимаешь?
— Ну, это, конечно, многое объясняет, — пробормотал ошеломленный неожиданным поворотом дел Гэдж. — А почему он не может петь, ну, того… чуть потише?
— Брось. Просто Радагаст любит петь… К чему заставлять его отказываться от этого невинного удовольствия?
Орк так и не нашёлся, что на это ответить…
***
…Наконец наступил вечер; сумерки за всей рутинной суетой, как всегда, подкрались незаметно, и, после ужина послонявшись по горнице из угла в угол, Гэдж отправился на чердак, где ночевал на набитом соломой полотняном тюфячке. Но сегодня орку не спалось и, снедаемый любопытством, несколько минут он потратил на то, чтобы проковырять между потолочными балками длинную узкую щель, которую Радагаст хозяйственно заткнул паклей. В открывшееся отверстие замечательно просматривалась почти вся горница за исключением дальнего закута возле печи, и, кроме того, было великолепно слышно все, о чем вполголоса говорилось внизу. Поначалу не было ничего особенно интересного — то да сё, разные хозяйственные мелочи — но вот наконец после недолгой паузы, возникшей, пока Гэндальф раскуривал трубку, он (Гэндальф) негромко сказал:
— Н-да… Дело-то, похоже, хуже, чем я ожидал.
— Ты про Болота? — откликнулся Радагаст: он сидел на лавке и ловко орудовал иглой, при свете свечного огарка латая свой плащ, порванный где-то при блужданиях по лесу.
— Да. Всё это начинает заходить слишком далеко.
— Вряд ли мы в состоянии это изменить.
— Мы должны хотя бы попытаться… Дело-то, в конце концов, даже не в болотах; болота — это просто следствие, побочный продукт того, что таится там, за Чертой… Невозможно уже, знаешь ли, сидеть на раскаленной сковороде и делать вид, будто не пахнет жареным!
— Грядет война, хочешь ты сказать? — понизив голос, пробормотал Радагаст.
— Всяко может статься, — Гэндальф сердито запыхтел трубкой. — Но не будем пока гадать на песке… Этот… Шмыр, или как ты его там называешь… должен прийти сегодня вечером?
— Да. Я полагаю, тебе наконец пора с ним познакомиться.
— Как ему удалось сбежать из Крепости?
— Боюсь, я не смогу рассказать тебе об этом в подробностях. — Бурый маг слабо усмехнулся. — На исходе осени я нашел его на краю болот. Он… силы небесные, он был так страшно искалечен и изуродован, что на нем буквально не осталось живого места! Несчастное создание! — Радагаста передернуло; на секунду его круглое простодушное лицо сделалось серым, как небеленная холстина. — И, знаешь, мне показалось, что изломан и изувечен он был не столько физическим воздействием, сколько…
— Темным чародейством?
— Вот именно. С трудом представляю, как ему вообще удалось выжить… Когда я его в первый раз увидел, это был не человек, а какой-то… огрызок! Ему сказочно повезло, что он сумел вырваться из этой мясорубки и найти тропу через болота.
— Да уж, действительно… повезло. — Гэндальф, мрачно глядя на колеблющееся пламя свечей, как-то зябко поежился.
— Зиму он провел здесь, в Росгобеле. А потом…
— Вновь ушел на болота? Но почему? Почему не остался тут… не подался к людям… не отправился домой, в конце-то концов?
Радагаст покачал головой.
— Не знаю. Он был так робок и запуган, что шарахался от каждого шороха… а по весне им и вовсе какое-то беспокойство овладело, он метался туда-сюда и места себе не находил. Мне кажется, ему спокойнее находиться в уединении, нежели возвращаться в мир — а там, на болотах, он знает каждую кочку… Тем, кем он был прежде, до того, как попасть в Замок, ему все равно уже не стать. Но, возможно, со временем он все-таки наберется сил и храбрости вернуться домой — ведь где-то же у него должны быть семья и домашний очаг… Он иногда приносит мне из леса всякую всячину: грибы, орехи, цветки немейника, которые растут только на болотах… Наверно, пытается таким образом выразить мне признательность.
Гэндальф обхватил плечи руками.
— И ты думаешь, он осмелится вернуться туда… в Крепость, где его пытали и мучили… где ему причинили столько страданий?
