Подождав, пока глаза чуть свыкнутся с темнотой, они двинулись дальше по узкому, шириной футов в шесть, каменному каналу, сначала — по колено, потом — по щиколотку в воде. Путь им освещали только бледные лунные лучи, заглядывавшие в отверстие водостока, но вскоре и они остались далеко позади, и лазутчиков объяла тьма — жуткая, подземельная; во мраке было слышно лишь доносившееся откуда-то спереди негромкое журчание воды. Под ногами ощущалось несильное течение: здесь, в тоннеле, вода была проточной. Видимо, канал проходил подо всем замком и был чем-то вроде отводной канавы, куда стекало содержимое нужников и сточных желобов — и Гэндальф каждую секунду невольно ожидал, что сейчас им на головы свалится какой-нибудь малоприятный «подарочек». Но все было тихо, во всем невидимом, гулком, наполненном водой темном пространстве канала лазутчики (кажется) были совершенно одни, на глаза им не попадались ни крысы, ни нетопыри, ни лягушки, ни пиявки, никто ими не интересовался, никто не лил им на головы ни кипяток, ни горячую смолу, ни прочие отвратительные жидкости, никто гневно не вопрошал из тьмы: «Кто идет?» — и не кричал: «Стой, стрелять буду!». «По́лно! Не слишком ли гладко и бархатно все стелется? — невольно спрашивал себя Гэндальф. — Неужели нас в самом деле до сих пор никто не обнаружил? Лезем куда-то, как мыши в мышеловку…» Впрочем, тут же признался он себе, никакой особенной нужды в очень уж тщательной охране Замка и не имелось: кольцо непроходимых болот и недобрая слава защищали это гнетущее место куда лучше самых бдительных соглядатаев и мощных застав…
И вдруг волшебник вздрогнул. Мутная, застоявшаяся тишина, обволакивающая путников, всколыхнулась. Откуда-то с высоты, из-за невидимых сводов тоннеля донесся унылый, протяжный, леденящий душу вой, словно предсмертный стон, в котором звучала острая, надрывная жалоба, и холодная хищная злоба, и неизбывная, нечеловеческая тоска. Вой то поднимался, то падал, то отдалялся, то, казалось, звучал возле самого уха, сверлящий, словно бурав — и вдруг оборвался на какой-то жуткой и неестественной, нестерпимо пронзительной ноте. Гэндальф замер, сжав шмырово плечо — маг слишком, слишком хорошо знал,
На калеку, казалось, вой и вовсе подействовал, как смертельное ранение. Волшебник мало что видел в кромешном мраке, но чувствовал, как рука его проводника стала мертвенно-холодной, точно лишенной жизни; секунду-другую Гэндальфу казалось, что Шмыр вот-вот рухнет замертво, прямиком в канал, в вязкую вонючую воду. Но, видимо, Пучеглаз все же кое-как справился с собой, хотя по-прежнему трясся всем телом, точно в лихорадке: он отшатнулся к стене, судорожно стуча зубами и тоненько всхлипывая от ужаса, из уст его вырвался хриплый стон…
— Шмыр, — прошептал волшебник, — не бойся, дружище. Не бойся! Они далеко…
Действительно — далеко? — спросил он себя.
Калека шумно, судорожно дышал в темноте. Поскуливая, он съежился под стеной канала, обхватив себя руками и втянув голову в плечи — жалкий, дрожащий — и вдруг принялся размеренно раскачиваться всем телом: вперед-назад, вперед-назад, точно огромная кукла-неваляшка. Волшебник поднял руку и нащупал его плечо… осторожно провел пальцами по покрытой мурашками холодной коже, сжал тощий шмыров локоть, сосредоточился, потянулся к спутнику мыслью и духом, пытаясь коснуться его многострадального фэа, перелить в него немного душевных сил, снять, хоть отчасти, шмыров исступленный страх, смятение, смертную тоску — и магу показалось, будто он неосторожно вскрыл в гангренозной душе калеки давно назревший, воспаленный нарыв… Весь гнусный осадок, мерзость, весь гной истомленного шмырова существа навалился на Гэндальфа, будто лавина, и едва не сбил его с ног — были в этом мутном потоке и ужас, и боль, и тревога, и одиночество, и вина, и ненависть, темное содержимое душевной клоаки…
Тем не менее нехитрое участие волшебника как будто помогло: хриплое конвульсивное дыхание Шмыра мало-помалу выровнялось — медленно, но верно он приходил в себя. Наконец тихо, как-то виновато замычал, словно прося прощения за проявленную слабость; убрал свою руку из ладони волшебника, вновь кое-как утвердился на ногах и неуверенно, прихрамывая, двинулся вперед. Гэндальф устало потащился за ним следом… Журчание стало слышнее, а течение под ногами — ощутимее: видимо, источник, питавший эту подземную речку, находился где-то совсем рядом. Дно канала начало подниматься широкими каменными ступенями, а потом волшебник споткнулся о выросший впереди высокий каменный выступ. Шмыр пошарил где-то возле стены, и маг почувствовал, как в руки ему всунули кремень и кресало; он высек огонь и зажег огарок свечи, припрятанный в неведомом тайнике припасливым Пучеглазом.
