Он был готов к драке, и все же нападение застало его почти врасплох — так стремительно кулак Рыжего взметнулся снизу вверх и припечатал его в скулу. Впрочем, стычки с верзилой Лутом кое-чему Гэджа все-таки научили, так что он даже сумел увернуться и удержаться на ногах… живо подскочил к Рыжему и, прежде, чем тот вновь сумел обрести равновесие, изо всех сил пнул его носком сапога по колену: этот прием всегда действовал безотказно. Сработал он и на этот раз — то ли Рыжий был слишком самоуверен, не воспринимая Гэджа всерьез, то ли не ожидал от новичка такой прыти — только он глухо взвыл, пошатнулся и, хватаясь за ногу, медленно завалился набок, точно подрубленное дерево.
Мальчишки завопили от ярости.
Кто-то из шаграховой шайки подставил Гэджу подножку. Он упал — и на него навалились скопом, визжа и улюлюкая; кто-то впился в него когтями, кто-то совершенно по-бабьи вцепился в волосы, кто-то норовил достать жестяным кувшином по голове… Тут бы Гэджу и не поздоровилось, но, на его счастье, рядом раздался грозный рык Рраухура: наставник вмешался в свару, злобно рыча, бранясь и щедро раздавая направо и налево удары кнутом. Подскочил и Каграт, живо сгреб Гэджа за шиворот и, расталкивая «щенков», выволок из гридницы в коридор.
— Ах ты… с-сука! Зелен еще тут кагал заваривать! — яростно прохрипел он — и так швырнул сына головой о стену, что у Гэджа, на полном ходу вломившегося в холодный камень лбом, затрещали кости. — Ну, погоди мне… Идем!
У Гэджа на секунду потемнело в глазах… Он удержался на ногах только потому, что под руку ему подвернулся выступ стены. Из-за захлопнувшейся двери все еще доносились ругательства, возня, щелканье кнута и визгливые вопли тех, кого настигали удары…
Всю обратную дорогу до дома Каграт злобно молчал, таща Гэджа за собой чуть ли не волоком. Гэджа мутило, ноги у него подгибались, в глазах двоилось, в ушах гудело, в голове что-то трещало и плескалось — в ней как будто перетекала туда-сюда пригоршня расплавленного свинца. Внутри него все точно окостенело… он воспринимал происходящее как-то странно, отстраненно, словно бы наблюдая за окружающим сквозь толщу воды. В душе его не было ничего — ни страха, ни ярости, ни обиды — лишь дырой зияла пустота, лакуна, черная ледяная пустыня, простершаяся до горизонта. Лишенный опоры, он проваливался в эту пустоту, как в колодец — в узкую бесконечную трубу с толстыми, темными, холодными стенами — и не имелось в этом колодце дна, и не достигали мрачной глубины его ни звуки, ни ощущения, ни чувства, ни обычное человеческое тепло, а свет — неверный отблеск света — мерцал лишь где-то там, в недосягаемой вышине — крохотной и далекой обманчивой звездочкой…
* * *
Вечером неожиданно заглянул Радбуг — пропустить на сон грядущий чарку-другую «расслабляющего».
— Ты почто смурной, случилось чего? — без интереса спросил он у своего дружка. Каграт, который остаток дня метался по горнице кругами, словно раздраженный хищник, свирепо бормоча под нос «размазня, значит», «в обозе отсиживаться» и «посмотрим, посмотрим», взглянул на него тоскливо и мрачно.
— Не случилось…
— Захворал? Зубы прополоскай, и все как рукой снимет. — Радбуг уселся на табуретку возле стола и извлек из-за пазухи налитую до краев оловянную фляжку. Каграт украдкой облизнул губы, но, как будто замявшись на секунду, вяло возразил:
— Мне Шарки не велел, того… много пить.
— А кто говорит про «много»? — Радбуг оценивающе-заманчиво побулькал посудиной. — Тут на пару глотков всего… Не винцо — чистый лечебный бальзам! Наваха моя расстаралась за ради удачного возвращеньица.
— Ну, раз Наваха… тогда ладно, — пробурчал Каграт. Он достал с полки две щербатые глиняные кружки, хозяйственно поплевал в них, потер пальцем какие-то невидимые пятнышки на внутренней стороне, сколупнул когтем засохшую грязь. Пасмурно сообщил: — Водил сегодня своего сопляка в «щенятник».
Радбуг, казалось, слегка оживился; подняв голову, он бросил на Гэджа один из своих быстрых внимательных взглядов. Гэджу было все равно: он неподвижно лежал на лавке, скорчившись и обхватив руками ноющую, рассыпающуюся на части несчастную голову.
— Понимаю, — осторожно сказал Радбуг. — И что?
Каграт яростно пнул подвернувшуюся табуретку.
— Да ничего! Рраухур, сволота, уперся рогом — благословение Визгуна ему запонадобилось… бумагу, грит, подавай, чтоб было куда закорючку поставить. Закорючка ему потребовалась, м-мать! Тоже мне, начальничек выискался… Вонючая сошка, а туда же — в начальники прёт! Надо было его самого на месте в закорючку согнуть, глядишь, разом по-другому заговорил бы!
— Ты чего, друг, с устатку? — посмеиваясь, Радбуг аккуратно выдернул из горлышка фляжки деревянную пробку и разлил по кружкам мутно-красное содержимое. — Бухтишь и бухтишь, как перепревшая каша.
Каграт тяжело рухнул на лавку, запустил обе пятерни в нечесанную шевелюру.
