Вокруг царили покой и умиротворение — но на груди орка, ухмыляясь, злобным осьминогом сидела колючая, хваткая и многорукая Боль. Стоило Гэджу пошевелиться, как она обвивала его с головы до ног длинными щупальцами, всеохватывающими и жгучими, точно крапива, запускала коготки в каждую косточку, прощупывала каждую жилку — жадная и въедливая, как всякий паразит, высасывающий из жертвы жизненные силы.
Гэдж застонал. Он был слишком разбит и обессилен, чтобы вырваться из цепких лап этого прожорливого чудовища.
— Несчастный ты мой звереныш… Ну и досталось тебе…
Чья-то прохладная ладонь легла на лоб. Голос…
Знакомый голос. Глубокий, звучный, исполненный мягкого ласкового спокойствия… где Гэдж мог его слышать? Орк вновь погружался в забытье, плыл в океане горячечного марева, блуждал в бреду по бесконечному коридору, по каким-то сырым подвалам, выходил из тьмы к свету и возвращался обратно во тьму… и мерцали вокруг горящие факелы, и плясали язычки огня, и прыгали по стенам желтоватые блики… и окружали Гэджа чьи-то злобные рожи… и холод… и темнота… и ночь…
Наконец пришёл рассвет.
Гэдж дрожал, как котенок. Веки его были тяжелы, точно куски сырой глины, и он разлепил их с трудом; перед глазами все двоилось, троилось, неторопливо кружилось, покачиваясь, точно после чарки доброй крыжовенной браги.
Он вовсе не прохлаждался на вольном солнечном берегу реки и не бродил по зловещим подземельям — а лежал на широкой низкой лавке в какой-то душной комнатёнке, слабый и взмокший, укрытый теплым одеялом. Пахло дымом, пшенной кашей, сухими травами… Над головой Гэджа нависал темный каменный потолок, стены комнатки — тоже темные и каменные — были обшитыми деревянными панелями, темный каменный пол тускло посверкивал, вытертый до блеска. Закуток отделялся от остального помещения простенькой занавесью, но сейчас занавесь была наполовину отдернута, и Гэдж мог видеть притулившуюся неподалеку кирпичную печурку: на ней что-то кипело, уютно побулькивая, рядом на полу высилась горка поленьев и щепы. Многочисленные полки, шкафчики и длинные столы, стоявшие вдоль стен, были заставлены несметным количеством всевозможной утвари: склянок, сосудов, жестянок, бутылей, плошек, посудин и прочих ёмкостей, а вот с потолка свисала разве что косичка лука, да кастрюля с пробитым днищем, да какое-то сохнущее над печуркой шмотье, да связки высушенных кореньев и трав, от терпкого пряного аромата которых, наполняющего каморку, щекотало в носу.
Сквозь туман, стоящий перед глазами, Гэдж с трудом различал склонившегося над печуркой человека: сухопарую, смутно знакомую, закутанную в серый балахон фигуру. Узкое худое лицо, впалые щеки, острый нос с приметной горбинкой, длинные седые волосы, перехваченные на затылке шнурком… Сквозь жаркую липкую марь полузабытья орку уже ничто не казалось невероятным.
Это не могло быть правдой — никак не могло. Но как же Гэджу хотелось, чтобы хоть на миг, хоть на секунду его смутное, но оттого не менее пламенное желание оказалось не болезненным видением и не пустым лихорадочным бредом, а самой что ни на есть осязаемой и живой действительностью!
— Саруман… — прошептал он.
Голос его был слаб и неуверенн, но все же тот, кому он предназначался, услышал его — обернулся, знакомым жестом одернул полу одеяния, быстро шагнул к Гэджу. Орк попытался приподняться, сосредоточиться и отогнать дурноту — но куда там! Перед глазами его вновь все поплыло, закружилось, пустилось в пляс — и унеслось прочь в мерцании разноцветных огней.
***
— Значит, ты теперь в лекари тут подался? И тебя зовут Шарки? Я уже и не верил, что вновь когда-нибудь тебя увижу…
