— То-то я думаю, куда это моё шмотье подевалось, а оно эвон куда, в подвалы убежало! — Орк поднёс лампаду к лицу Гэндальфа, внимательно присматриваясь к волшебнику, и, окинув его взглядом с головы до ног, мрачно ощерился. — Знакомое рыльце, где-то я тебя видел… Это ты, что ли, падаль, а?
— Не трогай его! — Гэдж вскочил. Губы у него онемели.
— Заткнись! Я с тобой потом поговорю, глоб! — в горле Каграта перекатывался глухой яростный рык. — Я уж думал, ты и впрямь мышей по подвалам ловишь и живьём их лопаешь, а ты… «крысюков» тут пользуешь, с-сука! — Он схватил лапой Гэджа за подбородок и так сжал, что, показалось Гэджу, у него затрещала челюсть. — Дурь-то я из тебя выбивал-выбивал, да, видать, плохо выбил, много её в тебе, дури-то, так и прёт со всех дыр!
— Оставь его, — негромко, очень спокойно сказал Гэндальф за его спиной. — Будь ты хоть чуточку поумнее, орк, ты радовался бы тому, что этот парень совсем на вас не похож.
Каграт как будто удивился.
— Ты ещё тут что-то вякаешь, падаль? Да я тебя щас живьём на котлеты нарублю и шаваргам пирушку устрою… Старая сволочь!
Оттолкнув Гэджа, он повернулся к Гэндальфу, склонился над ним и сгреб его за бороду — но в тот же миг, непостижимым образом изловчившись, волшебник привскочил и быстро набросил на голову орка край злополучного одеяла. Каграт глухо взревел: волшебник повис на нем всем телом, пытаясь спеленать противника в кулёк и опрокинуть на пол.
— Гэдж! Бей его камнем по загривку! Живее!
Куда там! Волшебник был ранен, болен и слишком слаб — во всех смыслах, и долго удерживать здоровенного орка ему было не под силу… В мгновение ока Каграт освободился от захвата, сбросил одеяло и отшвырнул Гэндальфа к стене: затылок волшебника ударился о камень с отчетливым хряскающим звуком, и маг бессильно сполз по стене на пол, уронил голову на грудь — лишившийся чувств? Оглушенный? Мертвый?
— Т-ты… Ты! Не смей!.. — прохрипел Гэдж. Горло его сжалось от мгновенной боли. Тьма во весь рост встала перед его взором и поглотила его; не камень — кинжал, извлеченный из сумки, уже был в его ладони и, не помня себя от гнева и горя, он бросился на папашу, замахиваясь на него оружием, рыдая от бешенства. — Мразь! Проклятый убийца!
— Гнида! — эхом отозвался Каграт. Он перехватил руку Гэджа и рывком заломил её за спину, так круто и резко, что у Гэджа потемнело в глазах. Кинжал вывалился из его ослабевшей ладони, и, слабо звякнув, упал на пол. — На родного отца руку поднимаешь, гаденыш?
Он пинком отшвырнул оружие прочь, и кинжал с тонким звоном ударился о камни где-то в темном углу.
— Ты мне не отец! — задыхаясь, прохрипел Гэдж. — Ненавижу тебя, с-скотина!
Он поперхнулся словами; раздался звонкий шлепок пощечины, в глазах его мгновенно вспыхнула и погасла россыпь разноцветных искр. Каграт стиснул лапищей его горло, вжал в стену, в холодный камень, с тихим рычанием приблизил к нему страшное, темное, набухшее яростью лицо.
— Ах вот, значит, как? Не отец? От родного бати открещиваешься, выползень? — в уголках его рта копилась, пузырилась изжелта-серая пена. — Ножичком на меня замахиваешься, дрянь? Ну так я тебя щас придушу, гаденыш. Я дурак, палкой по голове битый, со мной шутки плохи… Раздавлю тебя, как клопа — с размаху, чтоб брызги по стенам! Забоялся, а?
— Нет! — отчаянно, дерзко ответил Гэдж. Ему было все равно… В сердце его не осталось места для страха. Глаза папаши были стылые, пустые, остекленевшие, словно глаза мертвеца — а стоило ли бояться покойника, пусть даже стоящего на ногах и брызжущего от ярости слюной, а на самом деле — не несущего в себе ничего, кроме праха и тлена? Его следовало презирать…
Каграту, конечно, были невдомек подобные выводы, он никогда не трудился понять, что творится в мятежной душе строптивого сына, но настроение Гэджа от него не укрылось. В мутных кагратовых глазках что-то мелькнуло — и, закинув голову, орк вдруг захохотал: торжествующе, шумно, являя миру по-волчьи крепкие желтоватые клыки, прореженные в каких-то давних позабытых баталиях.
— А ты, — выцедил он сквозь смех, — я вижу, не совсем безнадежен, крысеныш, есть в тебе что-то от меня, есть, недаром я тебя сюда притащил! Ну, ну, давай, рычи на меня, щенок, поскаль зубы, докажи, что ты действительно орк, а не вонючий подвальный червь! Ну, давай! — Он опять захохотал, но тут же резко оборвал смех. По-прежнему крепко держа Гэджа за горло, выволок его из тесной кельи в коридор и швырнул к стене, прижал затылком к холодному камню; сквозь его стиснутые зубы прорвалось короткое хищное рычание. — Значит, брыкаться вздумал, да? С вонючим «крысюком» спелся и родного отца теперь в грош не ставишь? Зазнался, мудрила паршивый? Ну, ничего, это бывает от избытка чистоплюйства — обломаю, не таких обламывал… Рычать и кусаться, я вижу, ты умеешь — а уж на брюхе ползать и сапоги лизать научим, дело нехитрое… Будешь мне сапоги лизать, тварь?
