Кхамул примчался откуда-то верхом, во дворе стоял его вороной конь, и поводья были небрежно обмотаны вокруг столбика крыльца. Назгул решительно шагнул в каморку — мрачная, зловещая, закутанная в черный плащ фигура, излучающая страх и тьму так же, как зажженная лампа излучает тепло и свет.
— Что здесь происходит? — Не дожидаясь ответа, он, ведомый безошибочным чутьем, направился к столу, рывком выдернул верхний ящик и, вышвырнув вон ворох каких-то бумаг, добыл «сит-эстель». Секунду подержал его на ладони.
— Что это?
Шарки отступил в угол — и стоял, прижимаясь спиной к шершавому, еще теплому боку угасшей печки. Его правая рука — совершенно неожиданно для него самого — вдруг скользнула вниз, пальцы нащупали и крепко обхватили рукоять кочерги, прислоненной к печной стенке. Как будто с назгулом можно было справиться ржавой кочергой…
— Эта вещица нашлась на теле одного из пленников… там, на юге, — пояснил он смиренно, презирая себя за тихий и постыдно дрогнувший голос. — Он был из Харада и умер от гнилой лихорадки. Мне показалось, безделушка слишком красива и ценна для того, чтобы зарывать её в землю.
Кхамул, повернув голову, пристально смотрел на него. Под темным капюшоном вспыхивали и гасли красноватые призрачные искорки.
— Балуешься с магией, старик? Кто ты такой?
— Всего лишь скромный лекарь, с вашего позволения… Я не знал, что в этом амулете заключена какая-то магия.
Кхамул безмолвствовал, источая тьму. Шагнул вперед, навис над волшебником мрачно и угрожающе; взгляд его пришпилил мага к стене, словно мертвую бабочку. Старик лжет? Или, скорее — не говорит всей правды… Назгул поднял черную длань — и Шарки вжался в угол, захрипел, схватился обеими руками за ошейник. Скорчился, точно от удара ногой в живот, и медленно сполз по стене на пол, к ногам Кхамула — раздавленный неодолимой силой, приведённый к повиновению непокорный раб.
Кхамул наступил носком сапога на бледную до синевы, вцепившуюся в половицу ладонь пленника, надавил так, что хрустнули под подошвой тонкие пальцы.
— Когда ты вернулся, старик? Вчера?
— Д-да… — Шарки, задыхаясь, издал сквозь зубы короткий стон. — С хозяйственным обозом…
— В какое время? — голос Кхамула был бесстрастен.
— После… полудня. — Саруман трудно, с присвистом дышал — ошейник, стиснувший его горло мертвой хваткой, оставлял ровно столько воздуха, чтобы можно было не потерять сознания и с усилием цедить застревающие в глотке полубессвязные ответы.
— Где ты находился после приезда?
— Здесь, в лекарской… Приводил… дела в порядок…
— Кто это может подтвердить?
— Все… кто меня видел.
— А кто тебя видел?
От боли и дурноты у старика мутился взгляд.
— Я не знаю… Грауш, снага, сопровождающий… Эотар, кузнец… Он… вчера заходил.
Кхамул молчал. Что ж. Если Шарки не лжет, то к странному всплеску Силы, вчера явившей себя в подземельях и погубившей Хозяйку, он пожалуй что действительно непричастен. Или он все-таки лжет? Если да — то в чем?
Назгул неторопливо убрал ногу с размазанных по полу стариковских пальцев.
— Вставай. Ты пойдешь со мной.
Хватка ошейника слегка ослабла, и Саруман наконец сумел отдышаться, жадно глотнул ртом воздух, как утопающий, выброшенный волной на берег. Преодолевая головокружение, медленно приподнялся и сел, привалившись плечом к стене — ему требовалось время, чтобы прийти в себя. В глазах у него темнело от боли в полураздавленной пясти, но другая рука, непослушная, оставленная без присмотра, вдруг вновь скользнула за спину и обхватила валявшуюся под стеной кочергу. Единственное доступное ему оружие…
— Пошевеливайся, — процедил Кхамул. Что-то едва слышно царапнулось и словно бы пискнуло за его спиной, под лавкой, и назгул на секунду отвёл взгляд: полузадушенный Шарки, невнятной кучей копошащийся на полу, явно не стоил его внимания.
А зря.
Терять магу было нечего.
Превозмогая страдание, Саруман в мгновение ока подался вперёд. Зацепил кочергой черный назгульский сапог и рванул пойманную добычу на себя — резко, изо всех сил.
Всё случилось меньше, чем за секунду.
Кхамул даже не вскрикнул — уж чего-чего, но такой прыти от измочаленного старика он явно не ожидал. Он рухнул навзничь беззвучно, как подрубленный столб, и головой (или что у него там было вместо головы) приложился о край стола. Раздался такой звук, будто треснула яичная скорлупа… или истлевшая насквозь назгульская черепушка? Раскололась разом, будто гнилой орех…
