— Слишком много вопросов, Гарх, на которые у меня пока слишком мало ответов, — с раздражением отозвался Саруман. — Скажу только, что здесь был Ангмарец… и он пытался шарить в воспоминаниях Гэджа с помощью Кольца.
— Вот ур-род. И что, ему много удалось выведать?
— Не знаю. Да это и не имеет особого значения, потому что Ангмарца больше нет… по крайней мере, в телесном воплощении. Но мне нужна помощь. И поживее.
Ворон испуганно дёрнул головой.
— Ладно, я найду Гэндальфа… Он тут где-то неподалеку.
Он взмахнул крыльями и исчез — так же внезапно, как и появился. Звуки схватки меж тем тоже отдалились, откатились куда-то дальше в лес. Саруман не прислушивался, некогда ему было в это вникать; он стоял на коленях, возложив правую руку мальчишке на лоб, а в левой крепко сжимая его безвольную, липкую от пота ладонь. Осторожно призвал Силу — не ту холодную, убийственную, которой грозил Каграту, а тёплую и живительную, мягкую, как кошачья лапка; ну же, Шарки, старая сволочь, сказал он себе, давай, не отступай, покажи, на что способен…
— Гэдж, слышишь меня? Не уходи. Не уходи, мальчик…
Гэдж молчал, блуждал где-то в безвременье, в небытии, повергнутый в могильный мрак магией назгульского Кольца — колючей, неподступной, хаотично переплетенной, как скрученная узлами проволока. С исчезновением Визгуна узлы ослабли, но полностью не пропали, и Саруман заставил себя на этом сосредоточиться; он продирался сквозь путанное магическое вервие, точно сквозь липкую паутину, и нащупывал слабые места, и распутывал, и развязывал, и, если не выходило — рубил… Но не мог не признавать — Гэдж зашёл по тёмной дороге уже слишком далеко, и с каждым мгновением ускользал все дальше и дальше.
И жизнь в нем уходила тоже, неумолимо угасала, пульс — мелкий и сбивчивый — тянулся тоненькой ниточкой, почти прозрачным волоском… тянулся… тянулся… и каждый удар сердца был слабее предыдущего, и промежутки между толчками крови становились все дольше… и Белый маг знал — рано или поздно следующий удар не случится. Но почему-то думал, что ещё не сейчас, что время есть, пусть и немного, что надо только продержаться, ещё минуту, секунду, совсем чуть-чуть…
Он сжимал жилу на запястье Гэджа с такой неистовой силой, точно был убежден: ослабь он хватку хоть на короткий миг — и биение жизни угаснет тотчас, как свеча на ветру.
И всё же мгновение, когда пульс на руке мальчишки пропал окончательно, почему-то застало его врасплох. Как удар кулаком в лицо. Безжалостный такой удар, сбивающий с ног…
Последний волосок лопнул. Ниточка оборвалась.
И уже не могла восстановиться.
Но какое-то долгое мгновение Саруман ещё надеялся на чудо.
Он схватил Гэджа за грудки, судорожно сжал в горсти ворот грязной, пропитанной кровью рубахи. Глухо сказал сквозь зубы — не прося, требуя:
— Вернись.
И не услышал собственного голоса.
— Вернись! Ну же!
Это было глупо. Но это было то, с чем Белый маг не мог заставить себя смириться.
И он ударил Гэджа ребром ладони в грудь — отчаянно, яростно, словно это могло помочь, заставить заработать лёгкие, вновь запустить сердце, побудить кровь бежать по жилам, словно могло случиться невозможное… Ударил ещё раз, и ещё, и ещё — слепо, без мыслей, без чувств, как деревянная кукла, глотая спазм в горле, ни на что уже не надеясь…
Но невозможное вдруг — случилось.
В первую секунду Саруман не поверил.
Тем не менее пульс вновь родился — слабый, прерывистый… но он
Спина у мага затекла вусмерть, колени болели от долгого стояния на твёрдой земле, но он этого не замечал — и ещё несколько секунд не двигался, застыв, скорчившись над Гэджем, боясь дышать, чтобы не спугнуть вернувшуюся, такую уязвимую, такую хрупкую жизнь, потом, убедившись, что пульс сохраняется, пусть малозаметный, но более-менее постоянный, медленно отстранился… сел на пятки, чувствуя себя странно дряхлым, дряблым, совершенно опустошенным, как выпитый до дна старый бурдюк. Провел руками — трясущимися, испачканными землёй и кровью — по лицу, оставляя на щеках грязные разводы…
И внезапно ощутил за спиной чужое присутствие.
Но это был вовсе не Гарх. И даже не Гэндальф.
Кто?
Белый маг замер.
Незваный визитер подошёл, ступая мягко, почти неслышно. И стоял теперь в нескольких шагах позади волшебника, то ли не желая, то ли не решаясь заявить о себе. Враг? Друг? Враг не стал бы вот так стоять за плечом, безмолвно наблюдая за происходящим и сдержанно дыша в затылок, но и другом явившегося из ночи, пожалуй, трудно было назвать.
Впрочем, то ли неясным наитием, то ли неведомым чутьем Саруман тотчас понял, кто это. И даже не особенно удивился — слишком устал, чтобы сейчас чему-либо удивляться.
