И все же теперь лес не казался Гэджу страшным, мрачным или враждебным, разве что слегка настороженным — как хозяин дома, не знающий, чего ждать от незваных гостей, но все же старающийся быть радушным и дружелюбным. Фангорн был исполнен покоя, умиротворения и тишины — особенной, лесной тишины, шелестящей, душистой, торжественной, нарушать которую казалось чуть ли не кощунством; под эту тишину легко дышалось и думалось, её можно было вдыхать, как воздух, и вдоволь наполняться ею до краев. Даже Гэдж подпал под действие этих благотворных лесных чар, а уж Гэндальф и вовсе чувствовал себя здесь, как дома. Размеренным неторопливым шагом маг брёл по тропе, погруженный в раздумья, хмурясь или улыбаясь каким-то своим мыслям, порой что-то негромко напевая под нос — брел, счастливый в своём одиночестве. Выходки и капризы лесной дороги его нисколько не утомляли, скорее забавляли, как шалости озорного, но, в целом, славного мальчишки, и, по милости тропы внезапно оказавшись в глухом овраге или на краю обросшего камышом комариного болотца, он не выказывал ни удивления, ни досады, ни, тем паче, раздражения или недовольства. Порой, замечал Гэдж, проходя мимо какого-нибудь древнего, неохватного, покрытого плетями белесого мха дерева-исполина, Гэндальф приостанавливался и приветливо хлопал ветерана по бурой, поседевшей от времени морщинистой коре, словно радуясь встрече с давним добрым товарищем. В такие моменты волшебник более, чем когда бы то ни было, казался погруженным в себя, и Гэдж не рисковал приставать к нему с расспросами и докучными разговорами, памятуя о том, что Гэндальф не приветствует пустой болтовни: в словах волшебник был так же сдержан, как в еде и одежде, привыкнув довольствоваться лишь самым необходимым.
— Много говорить — вовсе не значит много сказать, Гэдж, — объяснял он спутнику. — И потом я… слушаю. Слушаю Лес. А чтобы слышать других, самому следует помалкивать… Вот так-то, дружище.
Гэдж, глядя на волшебника, тоже пытался «слушать лес» чуть ли не до звона в ушах, но, кроме шелеста листвы под ветром, скрипа старых сосен, жужжания насекомых, да беспечного щебетания птиц в кронах деревьев так и не уловил в загадочной лесной жизни ничего более особенного и значительного. Видимо, сказал он себе, тут следовало быть на короткой ноге с «непостижимыми тайнами Эа» или хотя бы с «великим Равновесием сил» — и благополучно решил больше этим вопросом не заморачиваться.
Ближе к полудню, когда солнце начинало припекать уж очень настойчиво, путники находили невдалеке от тропы какую-нибудь уютную полянку и останавливались на привал. Ожидая, пока закипит вода в котелке, Гэндальф, скрестив ноги, садился на траву возле костра, доставал из сумки очередную поделку и принимался за работу, и, подвластная неведомой магии резчика, под руками волшебника из невзрачного, искривленного древесного сучка на свет рождались то лошадка, то куколка, то гном в забавном островерхом капюшоне, то мордочка потешного лупоглазого котенка. Но больше всего Гэджу нравились крохотные, величиной не больше перепелиного яйца шкатулочки, которые Гэндальф еще умудрялся как-то украшать простенькой резьбой — без волшебства, наверное, здесь вряд ли обходилось. Крышечка такой шкатулочки скреплялась с нижней частью кусочком коры, оставленным аккурат для этой цели, а положенный внутрь маленький камешек каждый раз оборачивался чем-нибудь удивительным: цветком, или ягодкой земляники, или ярким пятнистым жучком, или радужным гладышем, или бусинкой, или костяной пуговицей… Очаровательное волшебство этих непредсказуемых превращений Гэджа пленяло из раза в раз; Гэндальф, наблюдая за ним, только довольно щурил глаза и беззвучно посмеивался:
— Право, Гэдж! Мне казалось, ты уже вышел из того возраста, в котором обычно доставляет удовольствие игра в бирюльки.
— Ну… ага. Только очень уж занятные штуки эти шкатулочки! Они, конечно, заколдованы, правда?
— Разумеется. Впрочем, и остальные игрушки тоже далеко не такие простые, какими кажутся на первый взгляд.
— Они… вроде моего кинжала, так?
— Да, Гэдж.
