И не наделал ещё детей, которые превратили бы тебя, дорогая, в окончательную старуху. В доме нет ни куска мяса, вместо кроватей — лавки с соломенными матрацами, мёд — только для малыша, на случай простуды.
Вся семья ютится в одной комнате, разделённой занавесками на закутки. Кухня, гостиная, прихожка — всё тут, в этом деревянном домике с забитыми мхом щелями.
Куда, спрашивается, было ещё детей производить?
Впрочем, кто спрашивал матушку? Рожала, как положено «справной бабе», каждый раз рискуя не выкарабкаться после родов и оставить тех, кого уже произвела на свет, сиротами.
Как там зовут их бога? Сильнейший? Сильнейший! Я не хочу так жить! Пожалуйста, отправь меня обратно, в мой мир! Можешь даже новую квартиру за это забрать, да что там — всё забери. Я сильная, я выживу. Сниму комнату, найду работу и начну жизнь с начала, только не оставляй меня в этом кошмаре, крепостной девкой, которой даже красоте не стоит радоваться.
Потому, что и красота моя мне не принадлежит.
Матушка погладила нас по головам, как маленьких, и присела на крыльцо. Её тут же облепили мальчишки.
— Вы, девки, если поели, то идите в баню, — сказала матушка. — Я последней пойду, отдохну немного.
Мы с Палишей взяли чистое бельё, кусок ткани и пошли в баню. Я не рассчитывала увидеть что-то действительно комфортное. Но даже простая деревенская баня меня сегодня радовала. Можно будет полежать на полке, похлопать друг друга вениками, да просто насладиться расслабляющим отдыхом и горячим паром. После сегодняшнего дня баня хоть немного успокоит мои ноющие мышцы и расшатанные нервы. Пусть не хамам и не сауна, пусть без массажиста и ароматных масел, но всё равно это отдых.
О том, что отдых довольно специфический, я узнала сразу, как только Палиша открыла грубо сколоченную деревянную дверь.
— Это баня? — ахнула я.
— Чего, не похоже? — усмехнулась девушка. — Заходи, давай, а то всё тепло выпустишь. Чего сгорбилась, как старая Зента?
— Кто такая старая Зента?
— Забыла? Травница наша. Может живот вылечить, если у кого прихватит, или кровь остановить. Роды принять тоже её зовут. Она добрая, только с памятью плохо, многого не помнит.
— Как же она лечит?
— Про лекарство всё помнит, а вот годы многие — ничего. Как-то мы с подружками, детьми ещё, расспрашивали её про Страшное время, так сказала, что и времени такого не знает, и что было тогда — не помнит, всё, мол, в голове стёрлось. Ты заходишь или нет?
Предбанник — малюсенький закуток, был сколочен из каких-то палок и обломков дерева. Мы торопливо скинули одежду и пошли в саму баню.
Впечатляющее зрелище. Пол застелен соломой, одна-единственная скамья — большими листьями лопуха. Чёрные стены, чёрный потолок — всё блестело от многолетней сажи.
Я слышала про бани, которые топятся «по-чёрному», но видеть не доводилось. Вот, значит, как мылись люди в давние времена. Топили каменку, нагревали камни, потом кидали их в бадью с водой. У нас с Палишей длинные косы, как мы их промоем? Тут воды в три раза больше надо только на одну голову!
Я ошиблась. Повторяя за сестрой, намылила волосы каким-то выделяющим пену растением, потом немного сполоснула и намылила ещё раз. Удивительно, но волосы быстро стали чистыми и совсем не мыльными.
— Надо было веник наломать, — вздохнула я.
Нет, не нужен тут веник — тесно, лечь некуда и перепачкаешься вся.
— Зачем? Пол я завтра вымету и баню просушу, — ответила Палиша.
Здесь не знают берёзовых веников? Впрочем, здесь много чего не знают, просто я никак не могу привыкнуть к тому, что что не только время — сама страна для меня чужая и незнакомая.
— Давай, Палиша, я тебе спину потру, — предложила я.
Та повернулась и уставилась, не мигая.
Мне стало не по себе. Я что-то не то сказала? Может быть, здесь нельзя дотрагиваться друг до друга в бане, или неприлично предлагать свою помощь? Кто её знает, эту местную мораль и правила поведения в общественных помывочных. Возможно, я сказала что-то неприличное или обидное, или намекнула, что сама Палиша нормально вымыться не сможет, и ей без меня не обойтись.
— Что не так?
— Эська, глупыха белобрысая, чего случилось-то? Или Водяник тебя так перепугал, что до сих пор в себя прийти не можешь? Или это ты — не ты вовсе? — грозно спросила сестра. — Всю-то жизню ты меня обижаешь, уродиной обзываешь, красотой своей кичишься. Если бы маменька тебя не защищала — давно бы я волосья твои сивые повыдёргивала, общипала бы, как куру на праздничную похлёбку! А сегодня ты вся добрая, ласковая, ещё и работала — не ныла. Да ты ли это, сестра моя единородная?
Ой! Кажется, я на грани провала, надо немедленно что-то делать.
— Понимаешь, Палиша, я ведь сегодня в самом деле чуть не померла, — начала я, внимательно наблюдая за её реакцией.
Рассказала, как тянуло меня в глубину, как разрывало лёгкие. Потом «призналась», что виновата перед сестрой и близкими за свой несносный характер, попросила прощение и, к концу нашей задушевной беседы, даже покаялась во всех прошлых, уж не стала упоминать каких, потому что не знаю, грехах.
