Много ли надо юной деревенской простушке? Палиша меня простила, напоследок мы ещё немного поплакали вместе и пошли, наконец, в дом.
Удивительно, но спала я в свою первую ночь, как убитая. Проснулась утром от того, что кто-то тихонько скрябся в дверь.
— Тётка Маника, тётка Маника, открой! Это я, старостина внучка! — торопливо повторял девчоночий голосок.
Ой, они тут ещё и на ночь закрываются? Надо же, я бы не удивилась, если понятия замков в деревне не было — чего, собственно, охранять-то?
Матушка Маника проснулась, кряхтя и прижимая ладонь к пояснице, села на лавке. Мальчики крепко спали, Палиша, положив под щёку ладошку, сладко посапывала, пришлось мне встать и открывать дверь.
В избу просочилась девчонка лет десяти, с блестящими от возбуждения глазками.
— Давеча вы у нас бельё стирали, и видели, как я на капусту упала. Но не сказали, а бабка потом решила, что сама полегла капуста. Спасибо вам, а то бы было мне наказание, чтобы не играла тама, где не велено. Теперь я вам раньше всех новость расскажу, только вы пообещайте, что не выдадите меня деду.
— Обещаю, — мгновенно собралась Маника. — Давай-ка, девонька, курочек наших посмотришь. Красивые у нас курочки.
Ого! Уводит, значит, от лишних ушей? Маника с девочкой пошли на задний двор, я, стараясь не спалиться, прокралась за ними. Интересно же, какую секретную новость принесла девчонка!
— Девку вашу молодой баронет чужому господину отдаёт. Вчера вечером, стемнело уже, пришёл из замка слуга баронский. Сказал деду, мол, ты староста, ты и позаботься о том, чтобы девку в замок доставили. И, мол, чтобы не чудила и не выла белугой — господа этого сильно не любят.
— За что же он продаёт мою доченьку? — всхлипнула Маника и тяжело опустилась на скамью. — Чем она провинилась?
Мне стало жалко чужую, в принципе, женщину. Только не понимаю, какую дочку хотят продать? Неужели Палишу? Меня-то вряд ли кто возьмёт, по уверениям сестры, характер в меня препротивный, я лентяйка и ябеда, периодически отлыниваю от работы, из всех достоинств только красота, но толку от неё никакого.
Я вышла из своего укрытия, присела на лавку и обняла матушку.
Та прижалась ко мне, не сдерживая больше рыданий.
— Ой, горе, какое горе, — тихо причитала Малиша. — Ой, Палишенька моя, горлиночка! Продают сердечко моё!
— Не Палишу, Эську, — тихо заметила девчонка. — Не продают её, меняют.
— Меня? На что? — поразилась я.
— На щеночка. У того господина собачка охотничья, уж очень они её ценят. Собачка скоро щенков родит, вот баронет и хочет такого щенка заполучить. Только я слышала, как слуга батюшке рассказывал, что продавать щеночка наотрез хозяин отказался. Только и согласился, что на Эську выменять.
Теперь впору заголосить было мне. Не столько от страха, сколько от шока и потрясения. Меня обменивают на блохастую псину?
Наверное, матушка Маника ожидала от меня как минимум истерику, потому что быстро обхватила за плечи и закрыла ладонью рот.
— Тихо, тихо моё сердечко. Не плачь. Тебя-то мы, дай нам помощи Сильнейший, сможем уберечь.
Как, интересно? Спрячет и скажет, что я заблудилась в лесу? Не вариант. Сообщит о моём вздорном характере? На конюшне у нового хозяина быстро исправят этот маленький недостаток. Или где здесь наказывают провинившихся холопов? Что можно сделать, чтобы отмазать меня от обмена? И где гарантия, что мне это поможет? Баронет уже обратил на меня пристальное внимание.
Смотрел, боров жирный, с явным мужским интересом. Где гарантия, что оставаясь дома, я очень быстро не попаду в его руки? Или здесь есть хоть какие-то понятия о порядочности? Боюсь, меня ждёт разочарование.
— Матушка, зачем я тому господину?
Маника погладила меня по голове:
— Ой, доча, не мне бы этакий срам говорить, да не тебе бы слушать. Но скажу, чтобы знала ты, чего избежать надобно. Богатые-то баре, они разные бывают. Есть, как наш барон — жалостливый, справедливый, за зря не наказывает и людей редко продаёт, разве уж совсем завалящих. А есть такие, что покупают молодых девок и делают с ними непотребное. Что — не буду тебе говорить, большая уже, сама понимаешь. Зовутся те девки гаремками. Говорят, держат их только пока красота свежа, а уж куда потом — не ведаю. Может, в поле на работы, или продают куда. Избавь тебя Сильнейший от такой участи, моё сердечко. Вставай, торопиться нам надо.
— Куда?
Я послушно встала и оправила платье.
— Надевай невестины одёжи и иди к Священному кругу. Силия я сама приведу. Что смотришь? Знаю, что не по обычаю, да разве есть у нас с тобой время обычаи соблюдать?
Собралась матушка быстро. Достала из сундука новое платье-хламиду, повязала голову платком и даже надела на шею деревянные раскрашенные бусы. Мне, кивнув на второй сундук, поменьше, велела поторопиться. На улицу она не вышла — оглядываясь по сторонам и явно старясь не привлекать внимание, матушка Маника пошла огородами.
