Помещик не сдавался. Он представил следствию врачебную справку о том, что страдает хроническим ревматизмом, а потому физически не мог совершить приписываемые ему злодеяния, ссылался «на пожилые лета свои» – ему уже исполнилось 68. Супруга Страшинского подала прошение, в котором говорила о том, какой он прекрасный муж и заботливый управитель.
Но тут выяснилось, что крестьянка Присяжнюкова, долгое время бывшая любовницей Страшинского, вовсе не его крепостная. Что ее настоящее имя – Ефросинья Кисличкова и она попала к Страшинскому после побега от прежнего барина – подполковника Соловкова, а Страшинский обманом оставил ее у себя. Значит, он был виновен в укрывательстве беглой крепостной, а вот это считалось уже более тяжким преступлением, нежели насилие над бесправными крестьянками! А еще выяснилось, что он часто наказывал своих крестьян в церковные праздники, что считалось святотатством. Всплыла информация и о том, что в молодые годы Страшинский уже бывал под судом – за «обиды», нанесенные людям своего круга.
Следователи подсчитали, что, учитывая длительность времени (Страшинский владел селами 47 лет), сексуальные аппетиты помещика и число крестьянок, количество его жертв и не могло быть меньше пятисот.
И все же дело еще долго ходило по разным инстанциям. В 1857 году оно добралось до Сената, а из Сената попало на стол самому императору Александру II.
Окончательный приговор был смехотворен. Государь повелел: «1) Подсудимого Виктора Страшинского (72 лет) оставить по предмету растления крестьянских девок в подозрении. 2) Предписать киевскому, подольскому и волынскому генерал-губернатору сделать распоряжение об изъятии из владения Страшинского принадлежащих ему лично на крепостном праве населенных имений, буде таковые окажутся в настоящее время, с отдачею оных в опеку. 3) Возвратить подполковнику Соловкову беглую его женщину Кисличкову, выданную в замужество за Присяжнюка, вместе с мужем и прижитыми от нее детьми…»
Состоятельный помещик Кошкарёв жил в селе Верякуши, расположенном неподалеку от Арзамаса. Нам неизвестно, как прошла его молодость, но в уже достаточно пожилом возрасте этот старый развратник содержал гарем из крепостных девушек.
Бытописатель XIX века Н. Дубровин писал: «Десять – двенадцать наиболее красивых девушек занимали почти половину его дома и предназначались только для услуги барину (ему было 70 лет). Они стояли на дежурстве у дверей спальни и спали в одной комнате с Кошкарёвым; несколько девушек особо назначались для прислуги гостям».
Однако, в отличие от «сералек» других владельцев, девушки в доме Кошкарёва содержались в весьма приличных условиях. Живший у Кошкарёва в детстве Януарий Михайлович Неверов – российский педагог и писатель, автор педагогических сочинений, мемуарист, чей отец, губернский секретарь Михаил Неверов, заведовал делами Кошкарёва, вспоминал об этом гареме: «Вообще, девушки все были очень развиты: они были прекрасно одеты и получали – как и мужская прислуга – ежемесячное жалованье и денежные подарки к праздничным дням. Одевались же все, конечно, не в национальное, но в общеевропейское платье».
Как вспоминал Неверов, «быт женской прислуги в его доме имел чисто гаремное устройство… Если в какой-либо семье дочь отличалась красивой наружностью, то ее брали в барский гарем».
Серальки прислуживали престарелому барину за столом, сопровождали его в постель. Воспользоваться своими серальками плотски в силу возраста Кошкарёв уже не мог, а потому они услаждали его другими способами. Неверов пишет: «Обыкновенно вечером, после ужина дежурная девушка, по его приказанию объявляла громко дежурному лакею: “Барину угодно почивать”… девушки из спальной выносили пуховик, одеяло и прочие принадлежности для постели Кошкарёва, который в это время совершал вечернюю молитву по молитвеннику, причем дежурная держала свечу, а в это время все прочие девушки вносили свои койки и располагали их вокруг кровати Кошкарёва, так как все непременно должны были, кроме Матрены Ивановны – начальницы гарема, – спать в одной с Кошкарёвым комнате, причем дежурная раздевала его и, уложив в постель, садилась возле на стул и начинала непременно сказывать сказки, имея в руках кусок красного сукна, которым, по требованию лежащего, иногда растирала ему спину или ноги…»
