Кавалькада машин в сопровождении большого числа таджикских гаишников развозит гостей по гостиницам. Через несколько часов, практически без ночевки, всем предстоит отправиться в Сангтуду за двести километров от столицы.
Чубайса, который все отведенные ему два или три ночных часа названивал на станцию, взялся подвезти до места сам президент республики Эмомали Рахмонов. Он сам же и сел за руль президентского “мерседеса” и поехал. Поехал так медленно, как ни один президентский водитель не смог бы ехать. Искушенный, в том числе и советским опытом руководства, восточный лидер отлично представляет себе, что такое пуск большого промышленного объекта. Там всегда что-нибудь случается, как правило, в самый последний момент. Растягивая до бесконечности время, в которое офицеры автоинспекции и служба охраны должны были контролировать двухсоткилометровый путь, наматывая на барабан нервы свиты, сопровождающей президентский кортеж, Эмомали Рахмонов давал людям на станции еще один “последний момент”, еще два дополнительных часа, чтобы они успели, чтобы у них получилось. И при этом он деликатно избавлял Чубайса от необходимости просить сдвинуть церемонию на часок-другой из-за возникших накануне приключений. Он как будто знал, что до самого выезда из Душанбе Чубайс звонил и спрашивал: готово? И так и выехал, не получив ответа “да”. Но этой президентской форы как раз хватило, чтобы в итоге в намеченный день турбина закрутилась и лампочка зажглась.
Чуть позже, буквально через несколько часов после пуска, Раппопорт и Вайнзихер, почерневшие от усталости и слегка выпившие, расскажут Чубайсу об этих самых приключениях с подробностями и эмоциями, которые по телефону не передашь.
Во-первых, все-таки абсолютно непривычный для Таджикистана мороз минус двенадцать-пятнадцать. Таджики, которых на объекте подавляющее большинство, не просто мерзли — они начинали двигаться как в замедленной киносъемке. У них просто не хватало энергии, калорий собственного организма для работы в таких условиях. Отсчет времени на последнем этапе работ шел уже не на дни, а на часы.
Чубайс, кстати, признался, что у него не было сценария на тот случай, если они прибудут на место, а пуск по каким-то причинам не состоится.
— Вот и я говорю, — подхватывает Раппопорт, — я что, потом буду объяснять президенту страны, что пуск сорвался из-за того, что ваши таджики на морозе работают медленно или что собака в электрощиток забралась?
— Какая собака? — изумился Чубайс.
— Ну я же вам говорил, что станцию обесточило. То есть полная темнота. А в это время люди в камерах машинного отделения работали. Фонарики? Кто на электростанции об этом думает. А потом, с фонариками много не наработаешь. Так вот, мы выяснили, что собака бродячая или чья-то—не важно. Важно то, что ей тоже холодно, вот она в электрический шкаф забралась, ну и замкнуло там что-то, мы и остались без света.
— А запирать шкаф не пробовали? — с раздражением спросил Чубайс.
— Так, Анатолий Борисович, это же не наши сети вообще, не наше хозяйство. Тут, конечно, все очень переживали, как у нас дела идут.
Они очень, очень электричество наше ждут. Мне на стройке охрана сообщает: “Пришел брат президента”. Где он, спрашиваю. Показывают. А он просто стоит и смотрит, как мы работаем. Часами стоит и смотрит. Потом он барана зарезал и нам принес. Потом козла. Они мясо едят только по праздникам, несколько раз в году, так что барана зарезать — это сильно. А он ведь простой декханин, несмотря на то что брат президента.
Я тут хожу, всех строю, на всех ору.
— Сначала я хожу, — встревает в разговор Борис Вайнзихер, — потому что Андрей не знает по-настоящему, как на станции что устроено, где на пусковом объекте надо ходить и что спрашивать. Так что у него своего маршрута поначалу не было. Он за мной ходил. Но, надо сказать, очень эффективно ходил. Объяснял всем участникам процесса, что если в срок не уложимся, то все строем будут загнаны в реку Вахш. Неглубоко, по пояс. Так, чтобы все, что надо, отморозить. Бред собачий, но как-то народ эта перспектива всерьез вдохновляла на трудовые подвиги. Последние три дня никто вообще не спал.
