Фёдор слушал мать и время от времени вяло прикасался к еде. Есть просто не хотелось – в горле комом стояла горькая досада. Фёдор, чтобы хоть малость утешить мать, начал говорить о том, что в стране создалась тяжёлая обстановка. Всюду послевоенная разруха… Безработица. Преступность. В городах – голод. И вокруг – ненавистное капиталистическое окружение. И новая власть вынуждена принимать крутые меры…
Евдокия Ивановна вытерла застывшую на правой щеке слезу и, пытливо взглянув на сына, насторожилась:
– Дак эдак-то – у одних отбирать, а других за то, што сидели сложа руки, ждали у моря погоды, одаривать – дело, сынок, не поправишь.
– Это верно, не поправишь… Ленин – человек умный, выход найдёт. Свершить революцию в Расее тоже было непросто. Нашёл дорогу. И сейчас не будет же он равнодушно смотреть на людские муки, разберётся, кто прав и кто виноват.
– Дай-то бог! Дак когда што будет? Раз началось – скоро не кончится, исстари говорят: беда одна ходить не любит, обязательно поведёт за собой другую, меньшую или большую, а поведёт, пока не наткнётся на стену.
– Поживём – увидим… – Фёдор ласково взглянул на мать и в эту минуту она показалась скоро постаревшей женщиной – повстречай её сын в чужих краях, мог пройти и мимо, приняв за безродную странницу.
Ближе к сумеркам, когда о возвращении Фёдора прослышала вся заимка, в опальный градовский дом потянулись земляки. Приходили и просто узнать, правда ли, что вернулся, повидать, какой стал, да услышать далёкие вести. Встречи продолжались до глубокой ночи. А поутру Фёдор решил немедленно ехать к волостным начальникам и заявить протест по поводу разорения родительского дома.
В Жаргонский полустанок Фёдор добрался поздним вечером. Здесь, со слов заимских баб, и приютилась с четырёхлетним сынишкой Гришуткой Анисья Грибова. Полустанок – несколько жилых домиков для железнодорожных рабочих – на поляне, с северо-востока прикрытой стеной молодого сосняка, показался Фёдору пустым. Ни огонька, ни звука, ни дыма из печных труб, ни собачьего лая. Постучал в приоткрытый ставень первой хаты, кто-то внутри неё промелькнул тенью из угла в угол и, не спросив, кому кого нужно, затаился. То же повторилось и у второго дома. Глухому молчанию Фёдор не удивился. Чужие люди поздним вечером в малолюдном посёлке да в такое беспокойное время, когда не знаешь, кто, друг или враг, просит открыть калитку, настораживают всегда.
Стесняясь тревожить сонных людей, стучать в другие ворота не стал. До утра (солдату не привыкать) можно побыть и на улице. Благо ночь тёплая. А если уж будет невтерпёж, то что делать, Фёдор знает – уйдет в сосняк да на удивление задремавшему поблизости зайчишке разведёт костёр.
Взошла близкая к полному сиянью луна. В небесной глубине веселее замигали звёзды. В полной тишине и одиночестве чудно было смотреть на весь окружающий мир. Рядом, весёлая, острыми голубыми искрами стелется снежная равнина, а над головой живой звёздный ковёр. Фёдору показалось, что такая чудность и красота бывают только в Сибири и в то время, когда человек, услышав однажды властный зов смерти, жаждет теперь бесконечной и полноценной жизни. Но ради неё, вечной и желанной, он готов пойти и на смерть.
По едва приметной тропе он прошёл рядом с железнодорожным полотном за полустанок в западном направлении. Из-за поворота навстречу, пыхтя и посвистывая, выполз паровоз, протянул состав дребезжащих вагонов, гружённых углем, лесом да какими-то громоздкими машинами. И, будто соскочив с подножки последнего вагона, рядом с Фёдором оказался мужик с молотком на длинном черне, закинутым на плечо. Мужик, напрягая хриплый голосок, спросил:
– Кто?
– Свой.
– Свой?! А што тады по ночам шатасся коло железки?
– В двое ставней стучал – не откликаются.
– Знать, чуют, кто стучит… Ноне всяких хватает.
– Да я, земляк-сибиряк, изаболь человек не чужой. И своих разыскиваю родных – жену и сына.
– Што же так-то – растерял? Кто оне? Звать-то?
– Анисья и Гришутка… Слышали?
– Знаю… Пришли откуда-то из заангарья.
– Ага. С Динской заимки.
Мужичок вызвался проводить Фёдора и, пока шли к заветному дому, рассказал, что служит на железной дороге чуть ли не с первого дня её работы обходчиком; что сейчас наказано следить за ней особо строго и днём, и ночью. Вот и теперь отдохнёт, попьёт чайку – и снова на вахту, от полустанка пойдёт к востоку.
И опять колотить в ставень пришлось долго. Наконец, в верхней части не затканного инеем окна в смутном очертании показалась женщина. Почти все её лицо было покрыто волосами, и узнать, Анисья это или другая женщина, было невозможно.
– Анисья, к тебе. Открывай! – притиснувшись к раме, пробасил вожатый.
– Кто? – глухой голос из хаты.
– Не бойся. Сосед Прокопий.
– А кто ишо?
– Не узнаёшь? Это муж твой…
