Завидев человека, вороньё разлетелось по сторонам, но и сейчас птицы выдавали свою природную хитрость тем, что расселись неподалёку, на островном прибрежье. Значит, всё-таки ожидают – что-нибудь да на завтрак отломится. Ладно, ждите – вынет Кирсан сеть и даст вам на растерзанье живых ельцов – порадуетесь! Ваша воронья порода такая, что чем живее добыча, тем больше злости поскорее расправиться с нею.
Ельцов в малоячейку натыкалось порядочно – хорошо, что тёплый день, выбирать легко, а будь мороз – неси сеть в зимовье.
В проруби с харюзовкой Кирсан увидел смутно различимый в текучей воде, похожий на человека силуэт. Што за чертовщина? Неужели сеть остановила утопленника? Оторопел Кирсан. Смотрит в прорубь и не может сообразить, что делать – вытаскивать сеть вместе с приткнувшимся к ней подлёдным «пловцом» или подождать, когда тот отцепится течением и уплывёт своей дорогой. Одумался: да куда же, бедняга, уплывёт-то? Дальше плотины не унесёт, а плотина в полуверсте – так и останется подо льдом до тепла.
Поразмышляв, Кирсан решил вытащить утопленника на лёд, а потом, как потеплеет, предать земле. Оставлять, как есть, нельзя, большой грех. Но стоило взяться за конец сети и потянуть её из проруби, «пловец», ускользнув, скрылся из виду. Кирсан подождал – напрасно. «Пловец» не показался. Уж не старый ли друг Водяной захотел повидаться? Высунулся из проруби, посмотрел: жив Кирсан – и в свою обитель. Зимой-то ему только и остаётся – взглянуть на белый свет из проруби… Нет, это не Водяной, он бы подал голос, как бывало, когда выходил на плотину порезвиться. Это был «живой» утопленник – мало ли их подбрасывает Ангара в любое время года?
Харюзов попало – пересчитать на пальцах, не больше десятка. Поотцепились, подумал Кирсан, в ячейке едва держались, а сеть тронул, рыба в страшном испуге разбежалась.
Кирсан оставил кучу ельцов на разбор воронью и направился к зимовью. Поживу чёрные хищники расхватали моментально. Набросились сразу, как только Кирсан отошёл от проруби метров на десять – пятнадцать. Расхватали – и тут же дружной стаей легли на крыло. Покружив возле створа, птицы сели на плотину. Что же их сюда приманило? Не рыба же! Здесь ею не пахнет – проруби нету. Не «пловец» ли указал им сюда дорогу? Жажда поживиться мертвечиной неистребима. Чуют её хищники за сотню вёрст…
Лёд у створа, по которому буйным потоком стекала с глубины протоки ещё сохранившая летнее тепло вода, был тонок, и Кирсан, придя сюда назавтра утром, легко расчистил большую полынью. Предчувствие не обмануло – труп «пловца» вынырнул из-подо льда так резво, будто его подтолкнули – хватит скитаться, пора найти пристанище! Сейчас было видно отчетливо: утопленник – мужчина высокого роста, в полусгибе поднята правая рука, будто протянул для того, чтобы ему тоже подали руку? Помучился Кирсан, но всё же при помощи тесового настила поднял «пловца» на лёд. Кого затянуло в протоку? Убитого да спущенного в прорубь богатого купца? Или погибшего от руки соперника исстрадавшегося любовника? Присматривается Кирсан – не найдётся ли в облике мёртвого человека какая знакомая примета. Кто знает, может, в беду попал и тот, с кем встречался когда-то – повидал Кирсан много людей. Мелькают перед глазами их отдалённые образы – кто? Кто? Кто? Но вот в череде видений память одно оставила: лицо утопленника, хотя и отёкшее, показалось Кирсану схожим с лицом адмирала Колчака. Вздрогнув, Кирсан оцепенел. Стоит как оглушённый небесным громом. Неужели судьба повелела встретиться снова?! Он это, он, Александр Васильич! Его губа, его нос, его прижизненный жест правой рукой…
Тесины на домовину были припасены загодя. Приберегал себе. И ладно, хоть не суетиться, когда суета – самая страшная помеха: с похоронами надо управиться побыстрее и без огласки. Доски выбрал лиственничные, и гроб получился надёжный, долговечный. Укрыв в нём мертвеца, Кирсан принялся копать могилу. Место выбрал на левой оконечности, от глаз людских в стороне. Днём разводил огонь, а ночью выбрасывал талую землю…
– Вот здесь твой вечный покой, адмирал, – сказал Кирсан, когда забросал могилу землёй и перекрестился. – Завтра схожу к отцу Сафронию и попрошу молитву за упокой твоей измученной души…
Отец Сафроний, удивлённый странными похоронами, спросил:
– А почему, раб божий Кирсан, похороны учинили не прилюдно?
– Неприглядно было смотреть на покойника. Да и везти на погост не на чем.
– Рода, чина его не знаете?
– Знаю. Веры православной, военной служебности, имя Александр…
– Исполню ваше прошение. Священным Писанием такое не воспрещается. Наоборот, от того одним большим грехом земля не пополнится. Слушай, раб божий Кирсан…
Боже наш, спаситель Исусе Христе, прими в свою благословенно вечную обитель неприкаянную душу-странницу твоего покорного раба Лексана… Приюти её грешную, дабы не случилось в моей епархии страшного греха, коим может стать творимое нечистой силой всякое людское бедствие – безродица и пожар, градобитье аль наводненье. Отнеси безвредным ветром и всякую другую беду, коль соберётся она в наших краях…
