– Батюшки!.. – и, набросив на себя попавшуюся под руки одежонку, баба побежала на улицу. У калитки остановилась, переспросила. Ответил Фёдор. Голос Анисья узнала – его, Федин, с лёгкой картавинкой. «Боже! Дошла моя молитва!..» – пропустив Фёдора в ограду, она в трепетном волнении продолжала душевную исповедь.
Прокопий, порадовавшись за Анисью и Гришутку, у которых сбылась надежда дождаться с войны мужа и отца, пошёл своей дорогой. Анисья повела Фёдора в дом.
При сумрачном свете керосиновой «пятилинейки» Анисья собрала на стол. Поставила всё, что было: несколько ломтиков чёрного хлеба, капусту и картошку. Хотела сварить яйца – стояли в корзине на полу в кухне – пошла, а яиц след простыл, уворовали крысы. Фёдор, услышав проклятье разбойному племени, рассмеялся:
– И крысы грабят?
Фёдор положил на стол гостинцы – пряники и сахар.
– Гришутка обрадуется, – улыбнулась Анисья. – Как начал мало-мало лепетать, всё спрашивает, где папка? Говорила: в солдатах, на германской войне. Потом стал допытываться, когда придёшь домой. Слава богу, дождался…
– Поди, слышит наш разговор. Позови его, Аниса.
– Недавно уснул. До утра тревожить не надо, спросонку-то ишо напугается – примет за чужого дяденьку.
Каким ветром занесло на полустанок солдатку Анисью Грибову с ребёнком, толком Прокопий не знал. Приютилась, живёт, выполняет мужскую работу – сколачивает деревянные щиты для задержания снега возле железнодорожного полотна. Сынишку содержит в опрятности, с соседками не бранится. Весь день, а то и поздними вечерами, на подворье стукоток. Старается Анисья – больше щитов, повыше заработок, за каждую штуку платят полтинник. Знает даже Гришутка и потому, когда мать по вечерам заносит в избу дощечки, Гришутка, собираясь помогать, уже стоит с молотком в ожидании, когда мать позволит забить гвоздь.
С первого взгляда понял, чем заняты Аниса с Гришуткой, и Фёдор. Тяжело ли, легко – расспрашивать не стал, и без того было ясно, что держать в руках молоток да потом ворочать пудовые щиты – занятие не женское. А куда денешься? Пока будет так. Фёдор ещё и сам не знает, как пойдёт жизнь дальше – то ли будет пахать горемычную пашню, то ли махнёт искать место где на чужбине.
…Большую часть беспокойной ночи посвятили выяснению того, почему Анисья не отвечала на письма Фёдора.
Кому же было писать-то их (на деревню дедушке, што ли?), если два последних года не получали от Фёдора ни она, ни отец с матерью никакой вести. Так уж и порешили: потерялся солдат Фёдор Градов! Молва прошла по всему Приангарью. Говорили и о другом, что он здравствует и храбро воюет. Аниса могла бы поверить в потерю, если бы не связала себя обетом ждать возвращения Фёдора со службы. Ждать, несмотря на то, что они не были, как полагалось божественным законом, мужем и женой. Ждать, потому что Аниса уже жила надеждой родить дитя от любимого человека.
Теперь стало понятно, почему её подружка Надька Коптерова всё время смущала разными байками – то звала к бабке-травнице сделать аборт, то приводила сватов, говоря, что надеяться на возвращение человека с войны – удел обиженных природою баб. А такой, как Аниса, сама судьба велит взять от жизни все её всегда манящие благости.
– Так куда же девались наши письма? – помолчав в тревожном раздумье, обратился Фёдор к Анисье.
– Не знаю. Можно только догадываться, что это проделки наших недругов, причастных к почтовой службе. Той же Вальки Васькиной. Помнишь её, небось?
– Ага, – Фёдор хмуро улыбнулся. – А што, она с письмами дело имеет?
– Как же? В её руки поступают и к почтальонам уходят из её рук… Они, Надька Коптерова и Валька Васькина, будто сговорились, дули в одну дуду. Надька надоедала с абортом, Валька осой жужжала, что Фёдор, по словам вернувшихся с фронта калек, пропал без вести, значит, и ожидать его нечего, и, пока не потеряла женскую прелесть, надо подумать о семейном благополучии.
Фёдор слушал, потупив голову. Упоминание о Вальке Васькиной, давней его знакомой ветреной девчонке с вытянутым личиком, похожим на мордочку молодой лисы, и страшно липучей к парням, окунуло в пору весёлой молодости.
…Федюшка, в то время парнишка лет четырнадцати-пятнадцати, пас своих и соседских овец на западном склоне Сватковской горы. Валька, весёлая, румяная, вынырнула, как из-под земли, из ближнего перелеска с корзиной, полной грибов. Пастух, утомлённый беспрестанной ходьбой (дело было далеко за полдень), присел отдохнуть. Жара. Вокруг роятся пауки и мухи. Машет парень, отбиваясь, берёзовой веткой в правой руке, а насекомые пуще резвятся, принимая Федькину драку за игру с ними. Валька подкралась и крикнула:
– П-пастух! Твоих овец волки дерут!
– Ну? Где?
– В лесу видала…
– Пугаешь, чертовка!
Федька оглянулся – Валька, оголив себя по пояс, стоит и улыбается. Невиданная «икона» и в самом деле испугала – и парень, не понимая Валькино озорство, побежал стеречь овечье стадо.
– Т-т-ру-с! Т-т-ру-с-ишка! – смеясь, крикнула вдогонку Валька. – Любуйся овцами…
