– Дак обирают… Всё, что было в доме и на подворье, описали и теперечи ходют, собирают и уносят.
– Кто, куда уносит?
– Говорят: отдают беднякам… Нас богатеями сделали, будто мы жадными руками добра награбили чужого.
Фёдор стоит, как пленник в окружении врагами со всех сторон, в только что расстёгнутой шинели, папаха в правой руке, лишь снял с плеча и положил возле порога вещевой мешок. Стоит – захолодела душа, в голове озлобленными шмелями, не находя покойного места, роятся тревожные мысли. Будто без спроса хозяев вломился он, прохожий, в чужие ворота, без спроса вошёл в чужой дом и теперь не знает, что делать – извиниться да повернуться назад или ждать когда, может, мудрые хозяева простят за вероломство и пригласят за стол выпить стакан чая. Полкашка! Полкашка! И ты, шалый, почуял нахлынувшую беду. Вот почему, вижу, ты встретил меня, печально оглядывая тихое подворье.
Евдокия Ивановна охолонула от жгучей тревоги и принялась собирать на стол. Фёдор на давнее привычное место на стене возле дверей повесил шинель и папаху, присел на табурет у окна с видом на проезжую улицу. Рассеянный взгляд выхватывает и тут же теряет из виду призрачные картинки. Вот мужик в закинутой на макушку фуражке и в кожаной куртке, поверх которой торчит кобура, и с плетью наотмашь в правой руке галопом проскочил мимо окон – не разглядишь, свой заимский или чужой? Только рысистая гнедая лошадь показалась шибко знакомой. «Да это же Гнедыш! – подумал Фёдор. – Два года я холил тебя, пока меня не забрали в солдаты…» В драповом пальто с лисьим воротником, повязанная пуховым платком дымчатого цвета прошла, улыбаясь, круглощёкая баба… Раньше в таком наряде, вспомнил Фёдор, любил по праздникам смотреть на свою мать…
Что видел сейчас? И видел ли? Может, это только предстало в твоей охваченной вселенским пламенем в бесприютстве брошенной голове?
За скромно заставленным крестьянской едой столом мать с подступившими слезами стала рассказывать, как страшенная беда обрушилась на градовский род…
– Уж и до нас тогды, Федюша, ты, наверно, в тот час рыл где-нибудь окопчик, чтоб заслониться от бешеной пули, докатилось известье, што, дескать, в Расее большая перемена – прогнали помещиков и капиталистов и ко власти пришёл народ, стало быть, ты да я и вроде нас другие. Вместо царя-батюшки Господь послал другова человека, слышала, кажись, Ленина. Другова так другова… Нам-то што? Лишь был бы умным да добрым, чтоб не обижал свой народ и не заглядывал в чужую сторону. Слышим с отцом, со всех сторон кричат, захлёбываются от радости: «Власть – Советам! Земля – крестьянам! Фабрики, заводы – рабочим!» Всё честь по чести. Разумно. Как раз это простому люду и надо… А опосля, совсем, Федюша, скоро, началась такая кутерьма, што, не дай бог видеть, когды кому другому. На заимку зачастили, всяко их называли – и уполномоченные, и продотрядовцы, и как-то уж вовсе страшно, ликвидаторы, што ли. Ага, ликвидаторы. Вооружённые, с бумагами-предписаниями тому другому, на выбор – тем, у кого водится скотина, есть пашня и не пустуют амбары. Кто-то из наших же динских или соседских мужиков навёл проворных дружков и на наше подворье. Явились, сподряд описали. Скотину угнали, лошадей увели, амбары опечатали, штоб доступа к хлебу не было. Отец, сам знаешь, он какой, горячий, было уже взялся за ружьё… Смотрю: он стоит на крыльце с двустволкой, ещё б минута, и началась бы стрельба. Я подкралась к ему да и выхватила ружьё-то, отдала незваным гостюшкам – наперёд избегнуть убийства… А отца-то всё одно взяли под стражу. Чуть опосля, а взяли – хотел часть хлеба себе на пропитанье оставить… Нашли. Саботаж, сокрытие излишков хлеба приписали. Да какие там излишки – до нового б не хватило… А што придумали страшней страшного – выселить немедля из дома. Иди, рой землянку или шалаш городи. Да ладно какой-то начальник вмешался, мол, на дворе зима, не замерзать людям на снегу – оставили до весны. Не забудут, дак придут!
Помолчав, она продолжила монолог. Посмотрела на семейные фотографии в большой рамке, висевшей на простенке между выходящими на улицу окнами, и вспомнила свою непослушную упрямицу дочь Зинаиду. Сказала:
– Што-то, Федюша, ты не спросишь про свою любимую сестрицу?
– Ожидаю, когда появится…
– Скоро-то, может, и не показаться. Редко бывает.
– Она што, живёт не дома?
– Коммунию создали… Там она. Молодёжь как обезумела. Всё старое ей нипочём. Осмеивают, потешаются, а ради чего и сами не знают.
– Побесятся да остепенятся. Молодая кровь, што молодая брага, бродит, – Фёдор по-мальчишески застенчиво улыбнулся. – А скажи, матушка, как живёт-здравствует моя наречённая?
– Анисьюша?
– Ага.
– Она, сынок, после октябрьского грома, слышно, уехала в город… Вместе с сынишкой Гришуткой. Парень-то появился на свет божий спустя полгода опосля того, как ты ушёл в солдаты. Твой он не твой – судить дело не моё.
– Фёдор, не ответив, задумался. Евдокия Ивановна, скрадывая чувство грусти, промолвила:
– Вот такая жисть, сынок, настала. Господи, помоги!
