Однако немного погодя братья показались Кирсану не столь уж простаками, которых легко обвести вокруг пальца. Это когда Кирсан мельком услышал, что Тихон и Тимофей вместе с командиром отряда были узниками «эшелона смерти», о котором говорили много страшного. Слухи часто обрастают домыслами так, что затмевают истину, и Кирсан, охочий слушать всякого собеседника, не упустил случая и тут.
Рассказывать вызвался Тимоха.
– Давай, паря! – подмигнул задорно Кирсан. – Только не ври!.. – и навострил уши.
Тимоха, хитровато прищурив глаза, как бывалый странник, окунулся в воспоминания.
– По-од Сызранью, – напевно, окающим голосом начал Тимоха, – началась наша до-олгая до-ор-ога в Сибирь. Тамо-ока наша ро-ота ишо до октябрьских событьев перешла на сторону Со-оветов… Революция! Радости нету-ка предела… Ликуем, салютуем. Читам, ажно как Божью заповедь, декреты советской власти. О земле… О мире… Што ожидал народ! А радость померкла. В бою с белогвардейцами под Сызранью же в сентябре восемнадцатова предательски попали в плен. Самарская тюрьма. И следом этот проклятый «эшелон смерти». Собрали по распоряжению колчаковского правительства из тюрем Самары, Сызрани и Уфы сторонников советской власти – в теплушки и отправили на Дальний Восток. Тамо-ка на каком-то острове подготовили для нашего брата концентрационные лагеря. Но эшелоны, всего их было восемь, задержали в Благовещенске. Атаман Бочкарёв повернул их обратно на запад… – Тимоха, щурясь, поскрёб волосатый затылок и, взглянув на Кирсана, спросил, не надоел ли грустным рассказом.
– Сказывай, – ответил Кирсан. – На то и язык Богом даден… Ежели не брешешь.
– Боже упаси… Баю, што бывало.
– А чё обратно-то эти эшелоны отправили?
– Да, видно, японцы, они тады хозяйничали там, привечать опасных людей тоже боялись… А што бояться-то было нас, полуживых? Пока возили полуголодных туды-сюды, тысяч шесть померли… Мёртвых выбрасывали ночью на маленьких станциях. Кто помер, кого пьяные конвоиры ради потехи расстреляли… Оставшихся узников со станции Тельма угнали в Александровский централ…
– Батюшки! И тама-ка побывали! Знамо, тепери ничё не срашно, – отозвался Кирсан. – Говорят, кто повидал централ, тот как морской пират, шибко храбр и смел.
– Не знаю, – ответил Тимоха. И братья рассмеялись. Чудно показалось слышать, что знаменитый на полмира суровым содержанием людей мрачный, в два этажа каменный короб, прибавляет храбрости и смелости. Скорее гнева и злости!
– Как же вы там жили-были? – спросил Кирсан.
– Лучше не говорить – мурашки по телу разбегутся… В камерах человек по сорок, раза в два больше, чем должно быть, да ишо крысы ночами…
– Спаслись побегом, што ли?
Тимоха покрутил головой:
– Побегом?! Бачут – из централа никто сам не убегал. И мы надеялись вырваться лишь после того, как прогонят Колчака. Но посчастливилось раньше. Не поверите – помог сам управляющий губернией Яковлев.
– Сам колчаковский наместник?
– Ага. А дело так было. В конце апреля девятнадцатого года он посетил централ и вроде посочувствовал печальной участи его узников – предложил вступить в отряд для борьбы с партизанами…
– Вишь как! Под видом свободы захотел переманить вас в лагерь колчаковцев.
– Выходит, так.
– И што братья-заключённые?
– Единого мнения не было. Одни такой шаг считали предательством, другие, набралось человек сто пятьдесят, с дозволения губернской партийной организации решили согласиться… Отправились по Ангаре на север, к границе Енисейской губернии, где уже началось партизанское движение… И двинулись вместе с партизанами в атаку на колчаковцев.
– Ловко сыграли! – похвалил Кирсан.
– Так и движемся с севера на восток к Байкалу – где нас поколотят, где мы покажем штыки…
Время перевалило далеко за полночь. Кирсан расстелил на полу овчины диких коз и предложил гостям отдохнуть. Те согласились охотно и улеглись, накрывшись своими шубами. Поглядев на них, Кирсан подумал, что, не оставь колчаковское ополчение, где-нибудь и ему на полу в холодной хибаре был бы уготован не лучший ночлег.
Утром разведчики заторопились в дорогу – промешкали, надо было до света пошариться вокруг, чтобы позаприметить подозрительное. Командир в пух и прах разнесёт, если явятся с пустыми руками. Кирсан едва уговорил сесть за стол и попить чаю.
Уже за порогом Тихон, не надеясь, что Кирсан чем-то утешит, сказал:
– У вас тут, Кирсан, место возвышенное и открытое, обозрение кругом далеко. Колчаковских обозов не замечал?
– Временами идут, да рази отседова разберёшь чьи – колчаковские аль партизанские? Не надо бы ни тех, ни других.
– Пока не обойдёшься…
– Да, если к слову… Позавчерашним вечером наблюдал… Вон к той деревушке, Федяевской, мелькали конные и пешие. Может быть… приглядитесь.
– Это добрая примета! – и братья с тощими котомками за пригнутыми плечами, будто неприкаянные странники, направились к намеченному ориентиру.
Пламя Гражданской войны разгоралось. Скованный в кузнице народного гнева и ненависти к колчаковскому режиму булатный меч грозно вознёсся над всей Сибирью. Множились партизанские ряды, крепла воля ополченцев.
