«Лазо! Пришёл Сергей Лазо!» Мы, нас набралось человек пять, – к нему, проситься в отряд… Встретил нас один из партизан. Повёл в ограду. Дал винтовку и говорит: «Видишь под сараем мазницу, лагушок с дёгтем?» – «Вижу». – «Попадёшь, может, Лазо и возьмёт». Выстрелил. Попал. А в отряд, конечно, не взяли… Вышел из штабной избы Лазо и, лукаво посмеиваясь, спросил: «В партизаны?.. А оружье имеешь?» – «Нету… В вашем отряде мой старший брат Егор…» – «Погоди… Навоеваться ещё успеешь…»
– А чё было дале? – насторожился Санька.
– За самовольную отлучку хозяин отстегал ременной плетью и запер в тёмный амбар. Лежу на потнике и думаю: «Зря сказал Лазо, что оружья нету. Есть же отцовская берданка! Висит без дела. Скажи, может, в отряд бы и взяли…» Прошёл год. Стоял лютый морозами 1919-й. Утрами густой туман. Замерзают на лету воробьи. В такой день хозяин отправлял меня ехать за сеном. Я, словно предчувствуя перемену, отказался. Хозяин тем вечером ушёл на поминки родственника. Собрал я свои скудные вещички, приготовился бежать. Придёт хозяин, крепко уснёт – и поминай меня как звали. И слышу с улицы знакомый голос: «Остапка! Выходи!» – позвал брат Егор… Всё, други, хватит! Про то, как свои убивали друг друга, говорить не буду, – повелительно махнул рукою Остап. – Гости устали. Завтра вам на работу. Пора отдыхать…
Степанида было поднялась идти готовить пастухам постели – остановилась.
– Ты, Остап, не сказал, как отец Стефаний, который вёл богослужение в двадцатом-то на Пасху, стал партизаном.
– А это интересно. Батюшка тот совсем ишшо молодой для службы, лет двадцать пять тогда ему было, в трудном положении оказался. Колокола звонили по случаю Пасхи. Колчаковцев вытеснили из села наши, красные. Вот наш командир и спрашивает батюшку, что он приветствовал звоном колоколов: приход колчаковцев или выдворение их из села? «Колокола звонили, – ответил батюшка, – во славу жизни людской, во имя благодати».
«Молодец! – похвалил командир батюшку. – А спрошу, не приказывая, не послужите ли своему народу, став партизаном?»
И ушёл Стефаний, поручив молебствовать псаломщику Феофану… Пастухи спали беспробудно до самого утра. Позавтракали. И день их пройдёт, сверкнув искрой в бездонной вечности, но останется в памяти что-то новое и неповторимое.
Луговина сверкает серебряными искрами – пала, пригнув траву, обильная роса. Висит блестящими горошинами – шевельни травинку, и горошина падает наземь, не оставив следа. Зато, хоть выжимай, до колен набрались влаги штаны, отяжелели ботинки. Мокрота непривычна, но чудодейственно приятна. Санька не знает, только догадывается, что живительная ласковость возникла от соприкосновения с росой. Щедро, и прося лишь ценить дарованное, наделяет целительной силою росистое утро! Любо Саньке, как никогда, видеть его красоту, и стоит он на луговине с хворостиной и сумой на плече перед коровьим стадом, будто полководец перед войском, ожидая, когда пригонят своих бурёнок проспавшие срок бабы. Санька ещё их не знает.
Знает дядя Роман, потому он и маячит возле подножия Красной горы впереди стада, сдерживая его. Отпусти – засонливые бабы поднимут нестерпимую брань: такой-сякой, не мог подождать! Оставил корову без присмотра! А свяжись с ними – будет и того хуже. Во гневе не постесняются и плюнуть в лицо.
Засонливых хозяек Роман узнаёт издалека. Вот, подгоняя свою камлуху Зорьку, семенит, размахивая длинными обезьяньими руками, Полунька Мазулина, или просто Мазулиха. Семьёй не обременена, живёт с одним косоглазым сыном Сёмкой, а проводить скотину вовремя опаздывает частенько. Однажды Роман попытался усовестить, так Полунька, фуфыристо подбоченясь, говорит: «А те што, Ромаша, нельзя постоять у ворот? Подожди, когда подою! На то и пастухом называешься». Что ответить такой бабе? Лучше обойти стороной. Да сегодня обойдёшь, а завтра?..
Ещё одна, под стать Полуньке, плетётся – Сарка Ёжикова – Ежиха. Этой не угодить, даже если и подождать, пока копошится! Вроде кулёма кулёмой, а язык – не дай бог слушать. «Што чёртом уставился? – скажет, открыв калитку и узрев пастуха перед собою. – Не видела твою бородатую рожу?!»
Да ладно, на Ежихе свет божий не сошёлся… Санька, думает Роман, пока ещё ничего не знает ни о Мазулихе, ни о Ежихе. И нарочно говорить о них не надо. Поймёт сам, так ладно, не поймёт, так и не надо…
Не подходя близко, бабы пугнули бурёнок в стадо, постояли, приглядываясь к Саньке, и, перекрестившись, повернули домой.
Девица, постояв некоторое время, ничем не выдавая своего присутствия, окликнула:
– Здравствуй, милый пастушок!
Санька, вздрогнув, оглянулся – за спиной, улыбаясь, красуется незнакомка. Будто не шла она, шлёпая босыми ногами по холодной росе, а выросла в одно мгновенье вот тут, рядом – земля расступилась, и девица выпорхнула птичкой. Разве это не диво?! Диво, да ещё какое! Вовсе нежданное. Не верим, а вот так и рождаются сказки.
Опешил пастушок, растерялся, даже не сказал: «Здравствуй, добрая девица!» – только смотрит удивлёнными глазами, не находя слов.
