Бабы смотрят на Саньку, загадочно покачивая головами – откуда взялся? День или больше пробудет? Свой или чужой Роману Иванычу? Спрашивать некогда. Проводят скотину, считая, что без присмотра не останется, и по своим дворам – заканчивать домашнюю работу да на колхозное полюшко. Только одна хозяйка, краем уха услышал Санька, по имени Мавра, задержалась у ворот и, не отрывая больших глаз, осторожно тихим голосом, будто боялась напугать, спросила:
– Откели ж ти, хлопчик, к нам прибуди?
– Из Подкаменского. Знаете?
– Слухала… Там где-то… – махнула рукою в верховье Ангары.
– Там, на правом берегу, – будто бы уточнил Санька, соображая, что бабке всё равно, где это Подкаменское, не бывала она и, может, никогда не будет. Незачем и знать…
Между тем Саньке показалось, что бабка не такая уж простодушная – хотя и говорит, на забаву произнося слова. Подумал: нет, в Подкаменском подобных женщин не видел. Не видел? Так полюбуйся! Природа во всём способна на великое чудо. Даже неприглядное она может представить в благообразном виде, и вы поверите тому, что всякое божье творение появилось на свет лишь для того, чтобы радовать. От Мавры, посмотришь, изливалось что-то неуловимо-таинственное, и резко грубые черты во всём её облике, страша оттолкнуть, в то же время пленяли противной этому силой. Вот и попробуй понять такого человека! Взрослый не разберёт, а что говорить о Саньке. Ему просто интересно посмотреть на нового собеседника, хотя бы потому, что над образом Мавры природа радела с умыслом показать белому свету своё умение – впопыхах кинула на голову охапку ржаной соломы (рыжая причёска готова), на круглое лицо прилепила молодую продолговатую картофелину (вот те нос, увидев который, невольно улыбнёшься), на грудь положила два гладко окатанных валуна (вот те, матушка, перси), из густого теста вылепила холмистые бёдра – ходи и хвались! Но, как стало известно Саньке позже, обособляли Мавру не только названные приметы…
Пока Санька гадал о внутренней сущности Мавры, стадо, побродив по луговине, стало подниматься на плоскогорье. Следовали за ним и пастухи. Вышли на чистую равнину. С горы, поглядел Санька, открылся бескрайний простор. Над Ангарой, всё ещё забавляя шалостью, клубится туман. Иногда сквозь туман выглядывает остров Шинтэй, как и Марахтуй, гордый вековым сосняком.
– Так и пойдём, – сказал Роман Иваныч. – Дале по редколесью, к Осиновой пади. В полдень, когда стадо нагуляется, по пади выйдем на берег Ангары отдыхать – и коровы, и мы. Там берёза и шалаш…
– Видел, – живо откликнулся Санька.
– Небось, и догадался, что это местечко наше?
– Ага… А у кого мы сёдни ночевали?
– В хате переселенца с Украины Остапа Кацубы. Его дома не было… Санька расхохотался – смешной показалась фамилия «Кацуба» – куцая, как обрубленная, наверно, и мужик с такой фамилией коротконогий и ходит мелкими шагами. Спрашивать не стал. Слышал, что хозяйка говорила, мол, Остап приедет со стана вечером мыться в бане. Живёт там безвыездно уже целую неделю. Явится, как кочерга, прокопчённый, работа такая – тракторист… Вот тогда-то и увидит Санька, каков на самом деле Остап.
А про затайную Мавру хотел бы спросить сейчас: что за особа? Остановила – и отвечай ей, кто такой и откуда? Какое её дело? Выпустила из калитки свою бурёнку – и отваливай. А сам-то Санька тоже чуден! Мавру винит – такая-сякая, шибко любопытна, а про неё саму норовит разузнать. Помялся, помялся, а всё ж не стерпел, спросил дядю Романа, бывал ли он в доме Мавры раньше.
– Ныне очередь только подходит, – сказал Роман, – а в прошлое лето тоже обошёл. Мавра болела, принять не могла.
– А чё знаешь?
– Да можно сказать, мало. И то шибко не верю – всё какие-то страшные слухи. Тебе о них и знать-то бы совсем не надо.
– Почему?
– Говорю: страшные!..
– Не скажешь – от других услышу!
– Ишь ты какой?! Много знать будешь – скоро состаришься.
– Мне всё интересно, дядь. Вот насмотрюсь, пока побуду с тобой, наслушаюсь интересных историй и напишу, как приду в школу. Перед походом к тебе видел учительницу Серафиму Яковлевну. Она пожелала доброго пути и попросила, чтоб я потом написал сочинение.
– Ого-го!
– Это, дядь, по программе. У нас каждый учебный год начинается так.
…Между тем чистое пастбище кончилось, и стадо, замедлив движение, пошло по редколесью. В жаркие дни такое угодье, где прохлада держится дольше, животным нравится, и потому они далеко друг от друга не расходятся. Это, к удивлению бывалого пастуха, заметил и Санька. Пастьба, показалось парнишке, даже забавна – вроде игры: «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать». Смотрит пастушок – коровки нету, надо бежать искать, а она пряталась за деревом и, подобрав вокруг вкусную травку, показывается, довольно помахивая хвостом.
Скоро полдень. Стадо облюбовало поляну и улеглось на кратковременный отдых, образовав живой разношёрстный ковёр. И вот уж пороз Март, поднявшись с лежанки, подаёт сигнал спускаться к водопою, и лихая «конница» с упруго натянутыми хвостищами несётся по склону Осиновой пади на берег Ангары. Зрелище достойное кисти художника!
