– Ну, чё ты молчишь? Скажи чё-нибудь.
– Зачем ты пришла?
– Провожала Майку. Вон она, белоспинная, с прямыми рогами. Посмотри.
– Так она с самого утра в стаде. А тебя вот только увидел.
– Я долго ждала, пока не обернулся… Стоишь, как потерянный.
– С чего взяла?! Первый раз видишь, а говоришь.
– Не обижайся… Я не люблю тех, кто сердится. Может, тебе помочь надо? Я девушке, до тебя тут была, Тане, помогала.
– Мамке с отцом помогай… Мне не надо. Управлюсь сам. С дядей Романом.
– Потом… когда-нибудь.
– Ну, если?..
– А Таня – твоя сестра?
– Ага. Старшая, – Санька нахмурился. – Я хотел застать, а она ушла раньше срока.
– Её отправил дядя Роман, плакала – шибко по дому соскучилась.
– Плакса!.. А чё скучать – каждый день видишь новое – людей, деревья, птиц…
– О, какой любопытный!.. И в школу, поди, уж ходишь?
– А то как? Сейчас все ходят. Всем надо… Третий класс кончил. На одни «отлично».
– А я второй… Только одно «хорошо».
– Ну и валяй теперь в третий… Не мешай. Видишь: стадо пошло в гору… И мне надо!
Отойдя несколько шагов, оглянулся и крикнул:
– До встречи! – и попенял себе за то, что не спросил имя. – «Могла сказать и сама или спросить моё – тоже не догадалась. Не научили!..»
Дядя Роман переместился на задний план – стадо теперь пойдёт по знакомому месту, смотри лишь за тем, чтобы не разбрелось в стороны – и, подойдя к Саньке, спросил, какое дело привело к нему девчушку.
– А, говорит, провожала коровушку Майку да задержалась.
– Э-э, тут, Сань, какая-то хитринка! Её коровку взял от калитки, провожала мать Дора Семёновна. Знаю эту девушку – Даша. Бывало, ходила за стадом с Таней.
– Чудная! Чё ей дома нету занятья?
– От природы такая. Станет хорошей хозяйкой, – рассудил Роман. – И женой, и матерью.
День, как и полагал Роман по старой примете (утром была обильная роса), набирал жары. Яркий жгучий свет разъярённого солнца слепит глаза. Вяло склонили листву берёзы и осины. Стадо должно (ждёт не дождётся Санька!) сорваться на бег по левому склону пади к Ангаре. Пока ходит, щиплет обмякшую траву. Но уж если стронется, говорил дядя Роман, то не остановит никакая преграда – сломит, сомнёт! И с разбега кинется к воде, чтобы утолить жажду. Дядя Роман разведёт костёр, и пока кипятит чай, Санька посидит на берегу, наслаждаясь прохладой.
О, вечный мир! Прими меня, дитя своё, навеки в тёплые объятья… Сидит пастушок на берегу Ангары, завороженный бесконечной её течью. К быстроводной реке, кажется, стекаются все живущие возле прибрежья голоса. Напомнит ли о себе безгнёздая кукушка, протрубит ли гортанную песню лесной голубь, промычит ли, вспомнив о своём теляти, корова или запоёт листвою берёза – всё примет в своё лоно река и унесёт в дальние неведомые края.
Полон Санька раздумий о жизни. Откуда он взялся? И зачем? Откуда – старики говорят, что дал Бог. Зачем – чтобы жить. А что такое жизнь сама? И хочется заглянуть, что будет завтра, послезавтра и когда закончится лето.
Роман позвал чаевать. Ел Санька с охотой, полудневная ходьба разожгла такой аппетит, что, не раздумывая, умял, запив чаем с молоком, пару яиц и пластик сала. Кусок куриного мяса оставил на паужин. Глядя на помощника, Роман радовался – раз ест жорко, то и будет работать не ленясь, станет держать в руках дело любое, а это самое главное в жизни всякого человека. Роман слышал, что какой-то большой учёный толкует, мол, человека создал труд. А Роман знает ещё и о том, что только честный труд – стержень здорового бытия. Ежели стержня этого нету или надломлен он – нету и настоящего человека – человек тогда сродни трухлявому дереву.
Бывает же, не сговариваясь, они сошлись сейчас в раздумье к одному. Дядя Роман молчит; когда ел, ни слова не проронил и, закончив, тоже помалкивает. Саньке стало интересно узнать, спросил:
– Дядь, а ты сейчас о чём думал?
– Да о чём?.. О чём ни думай – сходится всё к одному – к раздумью о жизни. Што да как есть и будет?
– Чудненько! – рассмеялся Санька. – Мы, дядь, с тобою будто сговорились. Я, когда сидел на берегу, тоже размечтался… Понимаешь, слово «жизнь» показалось таким огромным-преогромным, што мне стало аж страшно…
– Ты, Саня, шибко далеко убежал. Страшиться нечего: слово это и сама жизнь, в моём понятии, есть существо… Живёшь – значит, существуешь. Значит – ты есть… И будешь, сколь на роду написано.
– А потом?
– Потом?.. И потом жить будешь!
– Так люди умирают!..
– Не совсем – память о них остаётся…
– Так это што получается – жизнь как вроде переходит быть в смерти?
– Ну, оно так выходит… Было и будет…
– А што, дядь, тебе об этом в школе говорили?
– Сам так подумал, – Роман закурил трубку. – В школе я, Саня, не учился. Спросишь – пошто? Некогда было – с семи лет встал за соху – надо было хлеб добывать. Прошло до солдатской службы… А тут началась война с Германией. Три года провёл в окопах. Потом снова с хлебопашеством…
– Будь ты парнишкой в наше время, в школу пошёл бы. Сейчас все ходят. Обязаны по закону.
– Это хорошо. Грамотному прожить легче…
– И ты мог стать каким-нибудь начальником… Роман, к удивлению Саньки, сдержанно рассмеялся.
