Чудак этот Санька – пообедал и, разлёгшись барином на травяной постели в шалаше под тенью раскидистой одинокой берёзы, вообразил себя первобытным человеком… Бородатый, в сплетённой из трав и веток надевашне, сидит у костра при входе в пещеру. Под причудливыми сводами пещеры, будто в одичавшей бейтоновской церкви, слышатся таинственные голоса. Силится Санька понять их смысл, но никак не может – прячется где-то далеко-далеко… А што, может, и правда, когда-то на этом месте, где сейчас раскинулся, блаженствуя, Санька, тоже бывал тот древний предок? Всё может быть – учёные находят такие места – стоянки. А стойбище? Слово – родное «стоянке», и вовсе ничего плохого (так и скажет ребятам, когда вернётся домой) нету в том, что лежал в балагане, будто древний землянин. Им-то никогда не увидеть такого – пусть позавидуют. Иногда и зависть тоже полезна – на поступки добрые побуждает…
Вдруг Санька, вздрогнув всем телом, насторожился – услышал шёпот-напев берёзы. Близкий, рядышком. И такой ласковый, стройный, что кажется: все листочки, взявшись за руки, стоят в хороводе и поют. Вот чудо! Да оно живёт здесь, похоже, постоянно! Вчера-то Санька, когда впервые сидел в балаганчике, слышал тот же шёпот-напев. Может, только завораживает Саньку – понравился ей мальчик, вот и кружит его головушку. Спросил дядю Романа:
– Дядь, а ты слышал, как напевает что-то берёза?
– А как же! Токо иногда. Когда качает её ветерком.
– Она какая-то шибко забавная! – покачал взъерошенной головой Санька. – Мне первый раз, и ветра не было, а всё одно шептала, как живая.
– Ну это што б обратили на неё внимание, – Роман поворошил скомканные на затылке волосы и, взглянув на Саньку – не засыпает ли? – продолжил: – А правду сказать – история этой берёзки печальна. Не самой её, сама она, вишь, будто невредима. А вот с теми, кто был с ей рядом, судьба распорядилась жестоко… Сказывают, берёзку посадила девушка-пастушка, звали её Наида, в память о большой любви к бойкому с пышным чубом парню-гармонисту Игнату. Было это перед началом Гражданской войны. Игнатка, бают, ушёл в партизаны, ну, знай, штоб воевать с колчаковцами. И погиб где-то ближе к Братским порогам. Наида, конечно, шибко переживала и всё плакала-плакала, сидя возлё берёзки… Смачивала её корешки горючими слезами. Потому и выросла она такой печальной. Редко бывает весёлой.
Роман, докурив, сунул трубку в карман пиджака и, задумчиво прищурив глаза, погладил ладошкой усы. Санька, будто его кольнули в сердце, спросил:
– А сама Наида куды девалась?
– Да, слышно, будто бы в Ангаре утонула… Сплоховала, или Водяной увёл – никто не знает. Не видели…
Солнце коснулось вершины высоких осин на правой стороне пади.
Скоро, отдохнув, засуетится стадо.
Ранняя побудка да полудневная ходьба со стадом утомили, и как только Роман прервал разговор, Саньку окинула такая неодолимая под чистым небом дремота. И уж словно ожидал этой минуты, пришёл весёлый сон. Чудо дивное! – во сне что только не представится! Выходит из Ангары на галечный берег красивая девушка в белоснежном платье с лёгшими на плечи русыми волосами. Подходит и говорит:
– Долго я ждала тебя, Саша. Хорошо, что пришёл… Здравствуй!
– Наида?
– Я.
– Где ж ты блуждала?
– В Ангаре купалась… Хочешь, я те песенку спою? Вместе с берёзкой.
Вот… Слушай.
Проснувшегося Саньку охватила тревога: нет рядом красивой девушки! А кто же пел такую душевную песню? Взглянул на берёзку и, догадавшись, обомлел: это она, берёзонька, нашептала!
– Дядь! – воскликнул, пылая от радости. – Во сне я видел Наиду. Вышла из Ангары, как русалка, и песню с берёзкой пела.
– Неужли?
– Я запомнил… Послушай! – и Санька, заворожённый чудодейством, повторил услышанное.
– Порадуйся! Осенило тебя небесное знамение, – сказал Роман, улыбаясь, – напутствием к добру.
Скажу без малейшей прикраски – в нашей приангарской деревне пастушья работа, как никакая другая, в довоенную пору, то есть тогда, когда Санька Костров стал подпаском, была почитаемой. Все селяне от мала до велика, особенно деревенские бабы, за редким исключением, встречали и провожали пастуха с уважением. Как не уважать, если, считай, на полгода отдают ему досматривать за кормилицей-коровой. Чтят даже больше, чем охочего до горилки колхозного бригадира Егорку Горева или заезжего милиционера.
Деревня Калачное, где и в трудную годину не живут без хлеба, ищущим удачу давала приют. Задерживался здесь только не всякий. Кому быть пастухом, каждую весну решали всем миром. Набиралось по три-четыре претендента. И всякий, конечно, старался представить себя в лучшем образе – дескать, не пьющий, в еде умеренный, на скотину матом не закричит и много за пастьбу не потребует. Говорунов, как мякину от зерна, калачинцы отметали.
