Мавра овдовела на втором году замужества. Накануне Рождества Ларион поехал на базар в ближний шахтёрский город продать два мешка пшеничной муки и стегно говяжьего мяса. Ждёт молодуха, тоскуя, мужа с подарками да какой-то суммой денег. Уж поздний вечер – пора бы и приехать. Подвода, прислушалась, приткнулась к воротам в полночь. Вышла встречать – на пустых санях в тулупе, уткнувшись лицом в солому, Ларион. Окликнула – молчит. Мёртв!.. Спустя недели три, после многократных напоминаний, Мавруше сказали, что смерть наступила в результате переохлаждения. И ни слова о том, что сталось с поклажей – от продажи у Лариона не оказалось ни полушки.
Наплакалась Маврушка (и откуда набралось столько слёз!), да решила, что слезами горю не поможешь. Беду скрадывала неустанной работой. Соседи удивлялись, как успевает и в колхозе слыть не последней и ладить всё по уму на личном подворье. Да взбесились от лютой зависти, Бог им судья, сплетницы Полунька Мазулина да Сарка Ёжикова…
Сегодня Мавра Федотовна уж и не припомнит, когда было с нею такое, полна чувства блаженной радости. Ещё вчера тосковала сиротливой кукушкой, думая, что божий свет затмился, а, погляди ты, озарило. Нет и будто не было никогда на душе печали…
И совсем не хотела Мавра утомлять воспоминаниями. Да выпадет ли ещё такой случай, когда будут в хате такие добрые люди – пастух Роман Иваныч и его помощник Санька Костров? Упустить момент побоялась. И услышали, не торопясь на ночлег, гости Маврину исповедь. Вся от сердца, вся к месту… Насторожился Санька, навострил чуткие уши. Не слышал он до сей поры, с каким душевным настроем стали жить вольные от природы селяне сообща. Сообща пахать землю, сеять и убирать урожай, сообща держать скотину на общественном дворе.
У Мавры, к той поре, когда началась коллективизация, уже овдовевшей, идти в колхоз большого желания не было. Кормит, одевает себя со своего подворья – другого и не нужно. От добра добра не ищут! Что будет делать в колхозе Мавра, привыкшая к своей коровёнке и к своему огороду? А председатель, такой обходительный, весёлый, посмеиваясь, говорит: «У тебя, Мавруша, огород будет не в два аршина, а в десятки гектаров. И целая бригада женщин-огородниц!»
– Так вот и объявилась начальницей, знать, бригадиром овощеводческой бригады. Дела наладились. Урожай берём богатый! Нас хвалят – не нахвалятся. В Москве на выставке побывали, золотую медаль получила…
Мавра, словно кто ей шепнул на ухо: «Хватит, голубушка, тешиться!» – умолкла. И Санька заметил – по её смуглой щеке соскользнула слеза. Моргнул усом, недоумевая, и Роман Иваныч – на каком же крутом изгибе Мавра Федотовна оборвала рассказ? Не узнать – всё одно, что видеть свою рубашку с одним рукавом, зная, что другой оторвали. Рассказывать дальше или нет – дело хозяйское. Но, видно, тем и жива душа, что благословенна правдой. И движимая ею, она спросила, не устали ли слушать гости – время к полночи, пора отдыхать.
– Говори, тёть Мавра… Интересно! А дядя Роман, если устал, пусть ложится, – настроил Санька.
И опять, будто ранним утром певунья синичка, Мавра встрепенулась.
– Потемнел свет белый – рано загорелась, да скоро потухла зоренька. Покатилась тяжким камнем под крутую горушку… Работала, не ленясь, наравне с бабоньками помоложе, но всё, видно, до поры до времени, старалась отплатить долг за награды. Совсем забыла, здоровье беречь надо, его за деньги не купишь – и подхватила болезнь. Занемели, как деревянные, руки и ноги. Лежу на печке колодой в тревоге – что ж будет-то, ежли навек останусь калекой? До врачей в город далеко, да было бы и близко, так не добраться; местный фельдшер совсем молодая девчонка, мало смыслит в болезнях. Сама как-то догадалась, должно, надоумил ангел-спаситель – париться в бане да купаться в настое целебных трав… Поднялась, да, видно, не на радость злым людям. Пошли по селу разговоры, мол, Мавра-то чо, без всякой подмоги сама себя избавила от смертной хвори. Другие, как только слягут, так и домовину заказывают. А она, гляньте-ка!.. И на подворье, да и в огороде завидный порядок. Откуда чо берётся? Шаманит!.. С детства колдовать научилась…
И осмелилась Мавра, взглянув на Романа, спросить:
– Иванч, скажи – слыхал ли, как меня нарекают?
– Как окрестили – теперь Мавра Федотовна. Как больше ишо могут?
– Ой, Иванч, раз не слышал – лучше не спрашивать. Легче самой сказать, как знаю, – и выпалила из стонущей груди чужеродное слово.
– Напрасно, Мавра Федотовна, глаголят так. Не верь! – задумчиво качает головою Роман Иваныч. – Наветы из зависти да от злобы. Ими злые люди хотят навредить другим, да сами себе беду кличут.
– Нашлось разумное слово, – подняла Мавра совсем было сникшую голову. – Так и есть, Иванч. Тем, кто злобствует и завидует, Господь не благоволит.
– И не надо.
