– А про Володимира Самуиловича, Егория Подкову да Гришку Седельца бумага глаголит? Що поумирали от мени?
– Сказано…
– И то хула страшняя! Сами се смерть накликали. Во зле сгорели своём. Смертное зло причинить мени шибко хотели. Не приняла. Кто примет? Дума горькая их источила. Природа сущей правдой жива. Так было, так и будет всегда…
Левон Авдеич удивлённо пожал плечами – вон в даль какую заглянула баба! Повяжись – она и тебя уведёт за собою. Однако удержаться, как ни противился, не смог. И, осанясь (пусть видит, кто задаёт вопрос), спросил, где Мавра варит самогон.
– Да и где ж, милый, могу? – дивясь, всплеснула руками хозяйка.
– Хочу посмотреть. Пишут – в летней дощатке.
Повела Мавра любознательного гостя в летнюю кухоньку, давным-давно сколоченную из дранья. Драницы почернели, но, как и новые, дурманяще дышат сосновой смолью. Левон, чуткий нюхом, уловил ещё и слабый винный запах и спросил, откуда несёт. Из самовара? Стоит ведёрный пузач на лавке, кроме него никакой посуды нету, и хвалится, чем богат. Мавра накануне вечером, почуяло сердце, вылила в него остатки, пару литров черёмуховой настойки, чтоб лишний раз не вводить себя в грех. А, видно, не убереглась. Левон Авдеич – сыщик опытный, под землёй найдёт спрятанное. Подходит к самовару, стучит кулачком по боку – отзвук глухой, значит, кипятильник не пустой. Открыл кран – в стоявшую кружку потекло. Левон, улыбаясь, покачивает головой: попалась баба с поличным. Не отвертится! Составит акт, предъявит штраф, а то и передаст дело в суд… Как повелит сам себе, так и сделает, всё в его власти. Строго взглянул на Мавру: что – и теперь скажешь – ни при чём?! Нет, не открутишься! Пора отвечать.
– Давно бедокуришь?
– Случаем… На поминки мужа ставила. Трохи осталось.
– Крепка?
– Да ни, що квасу… спробуйте сами, штоб ведать – какая. Закусить принесу, – и Мавра, видя, что Левон шевелит весёлыми губами, поспешила в погреб. Принесла солёных огурцов, копчёного сала и четвертинку свежего калача. Поставила возле самовара. Подвинула табуретку. Садитесь, Левон Авдеич! Будьте гостем! Хоть и незваный, да чтимый.
Выпил Левон Авдеич стакан и, весело крякнув, сказал:
– Хороша!..
Мавра не поняла – её похвалил гость или выпитую настойку? – и спросила, не желает ли ещё: Бог любит троицу…
И затянуло мужика в омут – пьёт, хваля, стакан за стаканом да ест, будто с голодного мыса. Мавра в тревоге – что делать, не знает. Надо бы сказать: хвате, Авдеич! Що скажут, увидя, люди? Не поворачивается язык. Да будь что будет… Кончится зелье – сам поймёт, что пора восвояси. Не было печали, так черти накачали… Славе те Господи! Самовар опустел.
– С-с-спасибо, М-мавра Ф-фед-т-на, – напрягаясь, сказал Авдеич и, грузно поднявшись с табуретки, двинулся к выходу. Ему бы вздремнуть час-полтора – и, глядишь, хмель бы прошёл, а он, выйдя в ограду, с пьяных глаз наткнулся на кочерика (Мавра третий день не выпускала его в стадо – лечила пораненное копыто), и тот, любивший яро пободаться, пошёл в атаку. И давай лоб в лоб упираться. Не устоять Авдеичу против набравшего силу годовика – подкашиваются ноги, но всё ещё держится, когда ухватится за рога. Авдеич устал, а бычок только вошёл в раж, ему в радость бодать ослабевшего противника. Загнала Мавра разбойника в клеть, а сникшего гостя, спасая от позора, уговорила прилечь да проспаться.
…Солнце уже спряталось за Красную гору, когда пастухи пригнали стадо и пришли к Мавре ужинать. К приходу пастухов Левон Авдеич успел оклематься и с видом почтенного человека, не причастного к визиту на Маврино подворье, удалился.
Мавра, вздыхая, как теснимая неизбывным горем, рассказала Роману Иванычу о встрече с милицейским начальником. Хотела, чтоб отлегло на душе – камнем лежит тревога. Сегодня ещё ладно – покуролесил спьяна-то Левон, да, слава богу, невредим остался, а могло кончиться вовсе плохо, пропори ему кочерик живот или лиши глаза. Бычку позабавиться – начальник ты какой или бродяжка – всё одно. Обошлось, а чё завтра будет? Пошлёт этот Левон человека с прокурорской росписью – и поезжай, Мавра Федотовна, в неизвестные края. Слышно: приходят и уводят. Зачем?.. Куда?.. Никто не знает. И никто ничего не говорит – только одно на устах: прячут врагов народа, каких-то «трохтистов». Чудное слово «трохтисты»! И думает Мавра, что это появились на свет божий какие-то новые страшные люди и, может, они взаправду вредят.
– Що ж за таки человечи ти трохтисты, Роман Иванч, знамо?
Много не знал и Роман Иваныч, но объяснить попытался. Не важно, скажет ли, как говорят учёные, – пусть Мавра услышит, что молвит почтенный пастух, который был солдатом царской армии в Первой мировой войне, бился с немцем за Расею. Пусть услышит и успокоится.
