Ушастый и старик прошли мимо Саньки, притаившегося за кустом. Пёс даже не посмотрел в ту сторону. Неужели успел забыть друга? А может, не хочет преждевременно выдавать. Просрочил явиться на место, и если напомнит о Саньке, то старик сразу поймёт, почему это случилось, и снимет с оглобли плеть.
Буланый попривык к воле, в узду не давался до тех пор, пока Орло не взял пастью за путо. Буланый присмирел, и старик набросил ему на шею с косматой гривой ждавшую удобного случая отяжелённую бронзовыми бляхами узду. Натянув её на морду, старик похлопал лошадь по передней лопатке и, ловко наклонясь, снял намокшее путо. Орло отошёл в сторону с видом свершившего доброе дело. Старик зачем-то огляделся по сторонам и повёл лошадь в поводу к табору. Орло выждал, когда подальше отойдёт хозяин, и побежал следом за ним.
Всё время, пока старый цыган и Орло усмиряли Буланого, Санька наблюдал за табором. И всё думал, думал. Чудно же всё-таки живут люди. Дом – открытая, полная солнечного света поляна. Шалаш домом не назовёшь. Живут в этом большом доме какие-то таинственные люди, о которых Санька знает совсем мало. Добрые ли эти люди?
Вот в тени шалаша присела девочка, примерно таких же лет, как и Санька. На руках у неё – маленький ребёнок. Девочка баюкает малыша и тихо-тихо, Санька еле слышит, тянет песенку. Прислушался: какая песня – русская или цыганская? Русская колыбельная! Только девочка поет её по-своему, на цыганский лад.
Возле костра – пожилая цыганка. Наклонилась над парящим котлом, в руках – длинная поварёшка. Подол цветастого платья опустился до земли. Старуха мешает варево, а сама то ли от дыма, то ли, чтобы присмотреть, поминутно отворачивает лицо и наблюдает за девочкой – смотрит, так ли, как наказывала, управляется молодая нянька с малышом. Всё как у русских. Все люди, должно быть, во всём повторяют друг друга. У каждого есть дела и заботы, радости и беды. Все хотят жить и не хотят умирать…
От этой мысли Санька повеселел. Близость чужих людей отозвалась в нём тревожной радостью. Сейчас вот Санька подойдёт к ним, скажет: «Здравствуйте!» – и поведает, как и зачем очутился рядом. Сядет у костра и будет долго-долго рассказывать про всё, что знает. Его заслушаются, потому что будет говорить правду-исповедь про дяденьку железнодорожника, про отца с матерью, про сестрёнку Манятку, про всех, кто любит его и не любит. Чиста всей душою к нему, кажется, только одна Манятка. Санька это чувствует и доверяется ей во всём. Только последний раз сделал плохо. Не сказал, что поедет к бабушке. Манятка теперь убивается искать и спрашивать – куда пропал братишка? Бегает по всему селу, а он будто бы и не жил тут – никакого следа не оставил.
Мать, может, тоже хватилась – где-то долго шляется Санька, – если не умиротворилась рюмкой горькой. Отец?.. Этот, наверно, рад, что «сопляк» и «несмыслёныш» не попрекает за попойки.
Санька на минуту представил себя в классе. Учительница Надежда Григорьевна, строгая, всё знающая о Саньке и его семье женщина, подняла с места и спросила, почему не ходил в школу. Санька растерялся и не знает, что ответить. Молчит. Стыдно признаться, в какую попал историю, и сказать не хватает духу. А учительница во власти своего положения, распекает, не утихая: «Вот ты, Егоров опять пролодырничал… В тетрадях одни кляксы… Видеть надоело!..»
Такое, припомнил Санька, было всегда, с самого первого класса. За три года раза четыре, не больше, похвалила Надежда Григорьевна Саньку. А могла бы не скупиться на доброе и ласковое слово. Сколько раз тянул первым руку, чтобы ответить на трудный вопрос. Не замечала. Отвечали другие и хуже, но учительница говорила, что так надо всем…
Костёр взялся густым чёрным дымом – старая цыганка подбросила свежего смолья. Саньку приманило к теплу и к горячей воде.
Ушастый, как чуял Санькино желание, отвернул с тропы, по которой шёл старый цыган, ведя в поводу Буланого.
– Ор-рло! – окликнул старец. – Куда?
Пёс, не оглядываясь, успел тихо тявкнуть, подавая знать Саньке, что не потерялся, и присел. Ласкового голоса Орла было достаточно, чтобы старик понял, что поблизости таится какое-то близкое ему существо. Старец приподнял голову и, прислонив ко лбу ладонь, посмотрел вперёд. Санька стоял на коленях, опершись рукою о берёзу. Спину его освещало яркое солнце.
– Кто там, Орло?.. Пойдём посмотрим.
Старик, подойдя к Саньке, несколько минут смотрел на него, не вымолвив ни слова. Невзрачный вид мальчишки не внушал доверия. Спросил, как можно было в его летах, построже:
– Ты чаво тут, дитя, блуждаешь?
Ушастый хотел было заступиться – встать между старцем и Санькой, – но старец отвёл его ногою в сторону.
– Ша!
Санька не сплоховал, нашёлся, что ответить:
– Я, дедо, упал с поезда. Идти не могу. Хромаю.
– Чаво с ногой? Ушибло, ль што хуже?
– Не знаю.
– Покажь, – старик потрогал запухшее колено. – Вывихнуло. В табор надо. Моя Анна лечит, – старик, не спрашивая согласия, изловчился поднять Саньку и посадил на лошадь. Буланый принял седока дружелюбно.
Старуха всё ещё сидела у костра, занятая варевом.
