Теперь одна дума из головы не выходит: что молвит старший начальник в районе, у которого, по мнению Романа, большие права и который всё может сделать, если его хорошо попросить.
– Вот бумага. Поезжай. Димао. Время дорого, – напутствовал старик сына.
Молодой цыган сноровисто вскочил в седло. Буланый с места взял размашистой рысью. По высокой росной траве лёг тёмный след.
– Дай бог удачи! – тихо, Санька едва расслышал, сказал старик и пошёл осматривать сбрую.
Ещё несколько минут Санька слышал разговор Романа с Анной и девочкой, всё продолжавшей нянчиться с младенцем. Говорили они о чём-то своем и по-своему. Санька ловил только слова и не понимал их значение.
Вскоре Санька потонул в отстранившем его от всего окружающего крепком сне. И представлялось ему, что возвращается домой. Не пешком и не на поезде – на буланом иноходце. На нём – новая узда с медными бляхами, они подрагивают и звенят монетами. Вниз от седла, к самым лопаткам, спускаются блестящие скобки стремян. Буланый недовольно пофыркивает, мотая головой и кося на незнакомого седока большие глаза. Санька щурится от наступающего со всех сторон света – яркое солнце выходит к полдню. Падь провожает последними каплями росной воды на траве, ленивыми волнами тёплого ветерка и всегда испуганно-надрывным криком уже стабунившихся галок.
…Молодой цыган вернулся к вечеру. Уже закатилось солнце. В пади копилась прохлада. Возле табора запылал костёр.
Санька разбудился от оживлённого разговора собравшихся вокруг старика сородичей. Откуда-то явились новые люди – двое мужчин с двумя женщинами и четверо подростков. Санька предположил, что взрослые – либо сыновья, либо дочери Романа с Анной, маленькие наверняка – их внуки. Где и что они делали целый день? Покупали что или продавали? Работали ли в колхозе?
От думы об этом Саньку отвлёк рассказ молодого цыгана. Он стоял напротив отца, скуластое его лицо с крючковатым носом освещало пламя – говорил весело и речь свою изредка украшал сдержанным хохотом. В рассказе что-то казалось ему смешным.
– Еду по селу… Как боевой генерал. Буланый цокает коваными копытами. Люди по сторонам дивятся: «Едет цыган на коне верхом…» Будто вовеки не видели лошадей и цыган. «На какой праздник?» – слышу голоса.
– «Не на праздник. К высокому начальнику. Где его увидеть?..» Показали на большой двухэтажный дом. По главной улице.
На площади перед этим каменным домом – вереница автомашин. Коновязи нет. Поставил буланого возле тополя – и в дом. Коридор длинный, пол – паркетный. Прямо как во дворце. К начальнику попал не сразу. Посидел в комнате у его секретарианки. Девушка вежливая, обходительная. Предупредила: «Подождите! Григорий Прохорович занят…»
Жду. И вот – просят. Начальник пожал руку, смотрит внимательно и улыбается, мол, по какому случаю пожаловал. Подаю бумагу. Глянул начальник и расхохотался. Перевёл дыхание, спрашивает: «Кто отправил послание?» – «Мой отец, – говорю. – Человек преклонных лет». – «Во здравии он?» – «Во здравии», – отвечаю. «А пишет ерунду… Сам-то ты, мил-человек, читал, что он пишет?» – «Не велено было открывать бумагу»… – «Тогда послушай…» И начальник прочитал: «Уважаемый гражданин, руководитель районной советской власти, прошу наказать меня плетью… Я заслужил сей участи за то, что всю жизнь не работал, а хочу просить государственное пособие по старости…» – «Так и сказано?!» – спрашиваю начальника. – «Так. А что у старика в жизни по-другому?» – Врать не стал. Согласился с тем, что вышло. Тогда начальник сказал: «Пособие отцу назначить нельзя. Для пособия нужен большой стаж работы. А старого человека можно устроить в дом приюта». И за то поблагодарил начальника.
Табор затих, онемел. Цыгане, переглядывались, не находили, что сказать друг другу.
Злой человек Егорка. Над старым человеком надругался. Обманул. За что? Разве кто когда и ему навредил лживым словом.
Роман сник, устало подошёл к костру, протянул поближе к огню руки, тепло отвлекло от тяжёлой думы. Рядом присел Орло. Табор всколыхнул пронзительный голос. Он звал к отмщению.
– А Егорку вешать надо!
– Рубить! – один из цыган, пришедших в табор вечером, схватил топор.
– Где эта рожа поганая? – опомнился: горячится зряшно. Врага поблизости нет. И вроде бы теперь уже похвалил Егорку. – Чёрт, ловче нас оказался. За враньё жилетом обогатился.
Саньке жалко стало старого цыгана, а помочь чем-либо был бессилен, может, думал, когда станет большим человеком, тогда будет сподобен облегчить его участь. А пока он может сказать ему только доброе слово:
– Дедо, не горюй. Люди свои и чужие одного тебя наедине с бедой не оставят.
А старик тем временем уже думал не о себе – о судьбе своего древнего рода. Пришёл час сказать сынам своим и внукам выношенное за долгую жизнь слово: Сибирь велика и многолика, но самое родное и близкое маленькое место надо иметь каждому человеку.
Роман задорно шлёпнул ладонью по голенищу хромовых сапог, бодро поднялся и крикнул призывно:
– Эй, петь будем и гулять будем…
– С чего это, батя? – невесело спросил сын.
